Читать предыдущую часть
Первое и главное, чему я научился у бабы Акулины, это любовь к молитве. Было видно, что молитва составляет естественную потребность ее души, так что порой, когда я приходил не вовремя, она просила меня подождать, чтобы окончить свое молитвенное правило. Я в то время знал только три молитвы: Отче наш, Богородицу и одну краткую молитву на сон грядущим, да и те читал не регулярно, больше по настроению. Я никак не мог понять, как можно посвящать молитве так много времени, как это делала баба Акулина. Мне все ее молитвенные стояния и бдения тогда казались непосильным трудом. Смысл этого труда стал ясен мне только впоследствии, когда я сам ощутил его плоды.
Научение мое молитве совершалось непринужденно, как бы само собой: часто я заставал бабу Акулину за приготовлением обеда, и тогда она давала мне в руки одну из своих ветхих книжечек и просила почитать ее вслух, пока она закончит с обедом. Обычно это были какой-нибудь акафист или псалтирь, отпечатанные старорусским или же церковнославянским шрифтом. В последнем случае я постоянно запинался, так как церковнославянский был мне еще незнаком. Но благодаря подсказкам моей наставницы очень скоро я уже вполне сносно читал церковнославянские тексты. Впоследствии это помогло мне без труда влиться в богослужебную жизнь городского храма.
Если мы молились вместе, то молитву всегда заканчивала сама баба Акулина и делала это весьма необычным образом: во время произнесения отпуста «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, молитвами Пречистыя Твоея Матери…» она начинала поочередно поминать имена тех святых, иконы которых заполняли стены ее комнаты, обращалась лицом к каждой из них и совершая при этом крестное знамение, отчего краткий молитвенный отпуст превращался в еще одну довольно продолжительную молитву.
Но больше всего баба Акулина любила «соборные» моления, которые приносили ей особую радость. Совершались они тогда, когда к ней в гости приходили жившие по соседству старушки. Тогда она наряжалась в особое платье, ставила большое угощение, и просила меня возглавить это домашнее богослужение. Я вставал перед иконами и начинал читать псалтырь, акафист или канон, а старушки стояли за мной умилённо вздыхая и благоговейно совершая крестные знамения с земными поклонами.
После продолжительной молитвы, баба Акулина просила меня почитать что-нибудь из многочисленных старых рукописных тетрадок, в которые безымянные писцы прошлого в годы гонений записали или жития святых, или какие-либо чудесные или поучительные истории из жизни древних христиан. Некоторые из них я даже брал домой, чтобы переписать для личного чтения. При этом мне приходилось исправлять тексты, т.к. они пестрели множеством ошибок. Попадались там и загадочные слова, которые я по своему невежеству записывал в оригинале: например, в истории с чудесным изгнанием сарацина из христианского храма, возглас священника «вонмем» (будем слушать с вниманием) был записан как «вонмон». На мой вопрос, что это за "вонмон" такой, баба Акулина отвечала, что не знает, потому как это слово церковное и его только батюшки говорят. После чтения мы угощались чем Бог послал и старушки, поблагодарив хозяйку и ее молодого гостя за службу, расходились по домам.
Так постепенно я привыкал к долгим молитвенным стояниям, которые скоро перестали быть мне в тягость, т.к. после них на душе наступали тишина и покой, по ощущению очень похожие на то, что я иногда испытывал после службы в молитвенном доме. Чтобы закрепить этот опыт, я перенес практику долгих молитв в свое домашнее молитвенное правило. Для этого я попросил у бабы Акулины на время псалтирь на церковнославянском языке: отпечатанная русским шрифтом у меня была, но мне хотелось максимально приблизить свое правило к правилу бабы Акулины. Моя наставница была так добра, что подарила мне одну из своих псалтырей дореволюционного издания. Те же молитвы, которые у нее были в единственном экземпляре, такие как акафист Архангелу Михаилу, который баба Акулина считала одной из самых «сильных» молитв, мне приходилось переписывать от руки.
Продолжение следует