Давно забытый аромат

Когда Нина Васильевна увидела Иннокентия, ей показалось, что прошло не тридцать лет, а все сто. Жизнь вытянула из него все соки, превратив пышущего здоровьем человека в сухое зачахшее дерево. Губы и руки мелко дрожали, как помпон на его вязаной шапочке, которая подошла бы разве что мальчишке. Узкие белые губы растянулись в улыбке, показывая скособоченные в разные стороны зубы.

– Бомжуешь, что ли? – спросила она как можно равнодушнее, как будто и не разъединяло их тридцать лет.

– Обижаешь! Пройти-то можно?

– Ну, проходи...

Он с трудом стал стягивать с себя видавшее виды темно-коричневое пальтишко, шапочку, а проделав это, еще долго топтался у двери.

– Я сейчас! – крикнула из кухни Нина Васильевна. – Пирог поставлю. Чай будешь?

– А покрепче не найдется? – спросил он и, смешно вытянув худую морщинистую шею, на цыпочках прошел в зал, оставляя мокрыми носками грязные следы.

– Покрепче не пьем! – отрезала Нина Васильевна и уже пожалела, что впустила бывшего.

«Неужели этот невзрачный мужичонка был когда-то моим мужем?» – спрашивала себя женщина, вытирая лентяйкой грязные следы.

Иннокентий покосился на мягкое кресло, присел на подлокотник, с любопытством огляделся, словно ребенок, впервые попавший в театр.

Нина Васильевна все еще возилась с пирогом, а он, судорожно вдыхая дразнящий, давно забытый аромат, подошел к портрету сына и долго стоял, пока в глазах не заблестели слезинки. Вошла Нина Васильевна, сдернула косынку с головы, и он с удивлением увидел, что она совсем седая. Выцветший фартук плохо скрывал полную фигуру.

Грустное любопытство бывшего все больше и больше раздражало Нину Васильевну.

– Какими судьбами? – еле сдерживая себя, спросила она.

– Вот, приехал пенсию оформить, – он натужно закашлялся.

– Все куришь?

Он утвердительно кивнул и спросил:

– А как Дима?

– Нормально, работает. Пять лет, как бабка.

– Да? – удивился он. – Значит, и я дед.

– Ага, в шубу одет, – она усмехнулась. – Что тебя еще интересует?

– А как сама?

– Как видишь, кручусь...

– Замуж не вышла?

– Не встретила подходящего, – усмехнулась она.

– Может, сойдемся?

– Чего? – переспросила Нина Васильевна.

– Одной-то тяжело на старости лет...

– Вы посмотрите на него! Явился! Да у тебя совесть есть? Кто тебя тут ждет?!

– Не шуми! – Иннокентий замахал костлявыми обветренными руками.

– Одет, как бомж, стыд прямо! – процедила Нина Васильевна, стараясь глядеть поверх головы Иннокентия.

– Зарплату уже полгода не дают… – попытался оправдаться он.

– А жена?

Он вздохнул:

– Дочь ее разошлась, к матери вернулась, а я оказался вроде лишним. Каждый день разборки, плюнул – ушел в общежитие.

– Так вам, мужикам, и надо! – гневно выдохнула Нина Васильевна и поднялась с кресла, считая разговор законченным.

Иннокентий вобрал голову в плечи, отчего стал похожим совсем на дряхлого старика.

– Подумай! Все до копейки буду отдавать – и пенсию и зарплату, – сказал он, стараясь это сделать как можно убедительнее.

– Много ли нам теперь надо. Будет кому на старости лет стакан воды подать. Да мы все же не чужие.

– Не волнуйся за меня. Есть кому! Некогда мне с тобой болтать, да и не о чем! – Она резко отвернулась.

Иннокентий суетливо задвигался, глотая слюнки от кухонного аромата. Она дала ему кусок еще неостывшего пирога. Он взял его, потом как слепой поймал ее полную руку и попытался приложиться к ней губами. Нина Васильевна брезгливо отдернула руку.

*  *  *

После ухода Иннокентия Нина Васильевна накапала себе тридцать капель корвалола и легла. Но сон не шел. Пирог одной есть расхотелось. Димка обещал забежать, да, видно, сноха опять не отпустила. «Ревнует к собственной матери, – усмехнулась про себя, – чокнутая какая-то!» Она достала фотоальбом. Свадебных снимков сохранилось мало. С бледного фото глянуло пьяное лицо молодого Иннокентия и ее, очень грустное. Будто уже тогда, когда они еще не были близки, она предчувствовала разлад. Он взял ее без ласк, так грубо и властно, что с той самой ночи Нина Васильевна с ужасом ощутила развернувшуюся пропасть между ними.

Каждый раз он с остервенением шел на приступ ее здорового сильного тела, но с каждым прикосновением оно восставало все больше и больше.

Он обиженно сворачивался в клубок, как еж, почувствовавший опасность. Через несколько месяцев, уже ощущая в себе новую жизнь, Нина подала на развод. Иннокентий был уверен, что Нинка завела хахаля, но все ж попытался образумить неверную. Нина в ответ предпочитала молчать.

*  *  *

Иннокентий позвонил на следующий день утром. Трубку взял внук и, как просила бабуля, сказал, чуть шепелявя: «А бабули нет дома и не будет...»

Трубка обиженно вздохнула:

– Зачем бабуля учит тебя обманывать? Это твой дедуля говорит.

– Мой дедуля умер, – сказал малыш и повесил трубку.

«Истоки», № 3 (169), февраль 1998. С. 11

Автор: Светлана ПАНАСЕНКО

Издание "Истоки" приглашает Вас на наш сайт, где есть много интересных и разнообразных публикаций!