Когда Нина Васильевна увидела Иннокентия, ей показалось, что прошло не тридцать лет, а все сто. Жизнь вытянула из него все соки, превратив пышущего здоровьем человека в сухое зачахшее дерево. Губы и руки мелко дрожали, как помпон на его вязаной шапочке, которая подошла бы разве что мальчишке. Узкие белые губы растянулись в улыбке, показывая скособоченные в разные стороны зубы.
– Бомжуешь, что ли? – спросила она как можно равнодушнее, как будто и не разъединяло их тридцать лет.
– Обижаешь! Пройти-то можно?
– Ну, проходи...
Он с трудом стал стягивать с себя видавшее виды темно-коричневое пальтишко, шапочку, а проделав это, еще долго топтался у двери.
– Я сейчас! – крикнула из кухни Нина Васильевна. – Пирог поставлю. Чай будешь?
– А покрепче не найдется? – спросил он и, смешно вытянув худую морщинистую шею, на цыпочках прошел в зал, оставляя мокрыми носками грязные следы.
– Покрепче не пьем! – отрезала Нина Васильевна и уже пожалела, что впустила бывшего.
«Неужели этот невзрачный мужичонка был когда-то моим мужем?» – спрашивала себя женщина, вытирая лентяйкой грязные следы.
Иннокентий покосился на мягкое кресло, присел на подлокотник, с любопытством огляделся, словно ребенок, впервые попавший в театр.
Нина Васильевна все еще возилась с пирогом, а он, судорожно вдыхая дразнящий, давно забытый аромат, подошел к портрету сына и долго стоял, пока в глазах не заблестели слезинки. Вошла Нина Васильевна, сдернула косынку с головы, и он с удивлением увидел, что она совсем седая. Выцветший фартук плохо скрывал полную фигуру.
Грустное любопытство бывшего все больше и больше раздражало Нину Васильевну.
– Какими судьбами? – еле сдерживая себя, спросила она.
– Вот, приехал пенсию оформить, – он натужно закашлялся.
– Все куришь?
Он утвердительно кивнул и спросил:
– А как Дима?
– Нормально, работает. Пять лет, как бабка.
– Да? – удивился он. – Значит, и я дед.
– Ага, в шубу одет, – она усмехнулась. – Что тебя еще интересует?
– А как сама?
– Как видишь, кручусь...
– Замуж не вышла?
– Не встретила подходящего, – усмехнулась она.
– Может, сойдемся?
– Чего? – переспросила Нина Васильевна.
– Одной-то тяжело на старости лет...
– Вы посмотрите на него! Явился! Да у тебя совесть есть? Кто тебя тут ждет?!
– Не шуми! – Иннокентий замахал костлявыми обветренными руками.
– Одет, как бомж, стыд прямо! – процедила Нина Васильевна, стараясь глядеть поверх головы Иннокентия.
– Зарплату уже полгода не дают… – попытался оправдаться он.
– А жена?
Он вздохнул:
– Дочь ее разошлась, к матери вернулась, а я оказался вроде лишним. Каждый день разборки, плюнул – ушел в общежитие.
– Так вам, мужикам, и надо! – гневно выдохнула Нина Васильевна и поднялась с кресла, считая разговор законченным.
Иннокентий вобрал голову в плечи, отчего стал похожим совсем на дряхлого старика.
– Подумай! Все до копейки буду отдавать – и пенсию и зарплату, – сказал он, стараясь это сделать как можно убедительнее.
– Много ли нам теперь надо. Будет кому на старости лет стакан воды подать. Да мы все же не чужие.
– Не волнуйся за меня. Есть кому! Некогда мне с тобой болтать, да и не о чем! – Она резко отвернулась.
Иннокентий суетливо задвигался, глотая слюнки от кухонного аромата. Она дала ему кусок еще неостывшего пирога. Он взял его, потом как слепой поймал ее полную руку и попытался приложиться к ней губами. Нина Васильевна брезгливо отдернула руку.
* * *
После ухода Иннокентия Нина Васильевна накапала себе тридцать капель корвалола и легла. Но сон не шел. Пирог одной есть расхотелось. Димка обещал забежать, да, видно, сноха опять не отпустила. «Ревнует к собственной матери, – усмехнулась про себя, – чокнутая какая-то!» Она достала фотоальбом. Свадебных снимков сохранилось мало. С бледного фото глянуло пьяное лицо молодого Иннокентия и ее, очень грустное. Будто уже тогда, когда они еще не были близки, она предчувствовала разлад. Он взял ее без ласк, так грубо и властно, что с той самой ночи Нина Васильевна с ужасом ощутила развернувшуюся пропасть между ними.
Каждый раз он с остервенением шел на приступ ее здорового сильного тела, но с каждым прикосновением оно восставало все больше и больше.
Он обиженно сворачивался в клубок, как еж, почувствовавший опасность. Через несколько месяцев, уже ощущая в себе новую жизнь, Нина подала на развод. Иннокентий был уверен, что Нинка завела хахаля, но все ж попытался образумить неверную. Нина в ответ предпочитала молчать.
* * *
Иннокентий позвонил на следующий день утром. Трубку взял внук и, как просила бабуля, сказал, чуть шепелявя: «А бабули нет дома и не будет...»
Трубка обиженно вздохнула:
– Зачем бабуля учит тебя обманывать? Это твой дедуля говорит.
– Мой дедуля умер, – сказал малыш и повесил трубку.
«Истоки», № 3 (169), февраль 1998. С. 11
Автор: Светлана ПАНАСЕНКО
Издание "Истоки" приглашает Вас на наш сайт, где есть много интересных и разнообразных публикаций!