Читать предыдущую часть
Баба Акулина, которую мы застали хлопотавшей за какой-то домашней работой, встретила нас приветливо. Выглядела она под стать своему жилищу: на ней было старое земляного цвета платье, подпоясанное испачканным фартуком, такие же старые, но еще целые, башмаки и обычный ситцевый платочек подвязанный, как и полагается под подбородок. Лицо было круглое с крупными складками и морщинками у глаз, взгляд пристальный, с прищуром, но по-доброму, не придирчивый. Говорила она быстро и с каким-то акцентом, который я поначалу принял за обычный "старушечий" диалект. Двигалась уже не быстро, но энергично: видно было, что домашняя работа, да и вообще – жизнь, ей не в тягость.
Я уже не помню подробностей нашего знакомства, но, когда товарищ представил меня как человека верующего (что было отчасти правдой), баба Акулина как-то оживилась и спросила прямо в лоб, не хочу ли я быть батюшкой. Я само собой "отрекохся", мол, меня это не интересует, но по ее смеющимся глазам понял, что она мне не поверила. Потом она не раз мне пророчила: "Быть тябе, Андрей, батишкай", но я всё списывал на счет ее религиозного энтузиазма: какой, думаю, из меня батюшка, если я толком и верить-то не умею.
Больше я ничего из нашей первой беседы не запомнил, – думаю, ничего серьезного там и не было, так, разговоры за жизнь. Но когда я вернулся домой, у меня возникло стойкое ощущение привязанности к этому странному месту и к этой чудаковатый старушке. Я то и дело мысленно возвращался в день нашей встречи, от одного воспоминания о котором на душе становилось светло.
Когда же я пытался найти этому чувству рациональное объяснение, то тут же заходил в тупик: вся обстановка жизни бабы Акулины была такой, что, как мне казалось, попавший в нее человек должен был непременно погрузиться в скорбь и уныние. Но это мое понимание не совпадало с реальностью: я ясно видел, что бабе Акулина ее жизнь в ингушской землянке была по душе, а сама она, несмотря на отсутствие воды, центрального отопления и телевизора, выглядела вполне счастливым человеком.
Да, ее необыкновенный иконостас несколько скрашивал убогую обстановку дома. Но связь между ним и жизнерадостностью бабы Акулины для меня тогда была неочевидна. В этом была какая-то загадка, и мне захотелось разгадать ее во чтобы то ни стало.
Я стал по временам приезжать к бабе Акулине уже без товарища, и мы с ней проводили время в беседах, которые вели, угощаясь чаем с сухарями или нехитрым домашним обедом. В основном это были беседы о вере, а вернее, о личном опыте веры и церковной жизни бабы Акулины, и они-то и стали для меня настоящей школой православия, уроки которой я не променял бы ни на какие духовные семинарии и академии, если бы передо мной сегодня встал такой выбор. Причем научение мое вере шло естественным образом, путем простого человеческого общения и молитвенных стояний, которые баба Акулина устраивала всякий раз, когда я ее посещал.
Многое я почерпнул и из церковных книг, которые, как оказалось, моя учительница хранила в том самом сундуке у окна и в пыльных чемоданах под кроватями. Чтобы понять, какое духовное сокровище представляла собой эта «криптобиблиотека», достаточно упомянуть сочинения свт. Григория Богослова, дореволюционного издания, с экслибрисом библиотеки Казанской Духовной семинарии, и еще более редкое издание – «Лествицу» прп. Иоанна, изданную старообрядцами на церковнославянском языке. И это в то время, когда наше православное книгоиздательство делало первые шаги, а в церковных лавках кроме Библии и молитвослова больше ничего не было!
Во время наших бесед с бабой Акулиной мне удалось узнать и некоторые факты из ее длинной и непростой жизни, которые я тогда не записал, а теперь, спустя 30 лет, могу воспроизвести лишь весьма отрывочно. Но даже того, что я запомнил, достаточно, чтобы понять, что баба Акулина была человеком ВЕРЫ в полном смысле этого слова. Вера была главной движущей силой всех ее поступков, ее сокровищем и насущным хлебом, ее пристанищем в дни житейских бурь и неиссякаемым источником духовной радости, которым она щедро делилась с окружающими ее людьми.
Продолжение следует