Объявление на двери задержало Яна. Домофон сыграл впустую, Ян не дернул дверь, замер, разглядывая. Хоть и спешил после смены домой обнять Юлю – ровно год ее ремиссии. После тысячи мрачных дней они заслужили этот по-настоящему светлый и без оглядки радостный.
И даже Вселенная, кажется, им улыбалась: Ян отпросился у шефа пораньше, тот отпустил и бровью не повел, по дороге Ян не словил ни единого красного светофора, а теперь еще объявление, которое, казалось, могло появиться только в такой вот прекрасный день.
Весьма забавная бумажка.
«ЖИВЫМИ или МЕРТВЫМИ», – старательно было выведено черным фломастером на листе “А4”. Старательно, но по-детски коряво. Ниже нарисованы сами разбойники. Две рожицы. Что-то среднее между голой геометрией и мемными мордашками. Бледнолицые улыбчивые мальчишки. Рыжий с веснушками был подписан как Лис. Кучерявый брюнет с родинкой у носа – как Джокер.
Под каждым портретом значилось «5000$». Красным цветом ценник, словно акция.
Награда за поимку. Живыми или мертвыми.
Ян присвистнул. И прочитал дальше: «На их счету девятнадцать жертв». Причем без труда угадывалось, что изначально было десять, потом уже нулю пририсовали хвостик. Озорники кровожадные.
Ниже следовала еще приписка:
«Изобретательны и безжалостны. Не впускайте их! Не открывайте двери!» Убористым, ровным почерком, обычным карандашом.
Кто-то из взрослых помогал. Похвально.
Изобретательны или нет, но фантазия ребят неожиданно порадовала. Ян усмехнулся. Похоже, старые-добрые «Казаки-разбойники» на современный лад – с Великолепной Семеркой, Бутчем и Кидом. Хотя Ян сильно сомневался, что мальчишки смотрели классику. Но стиль Вайлд Вэста на их постере опознавался сразу: «живыми или мертвыми», преступные морды, бандитские кликухи и сумма с тремя нулями.
Весело.
И только глаза…
Смех как-то иссяк, когда Ян вернулся взглядом к рожицам. И почему он сразу не заметил? В горле защекотало, во рту резко пересохло. Всего лишь июльская жара. Ян сглотнул и зачем-то оглянулся.
Улыбки, веснушки, кудряшки – это да, детский сад, играем в «салки». И здесь же абсолютно чужеродно острыми точками в лодочках век – глаза. «Безжалостны», – прошуршала, словно грифель по бумаге, мысль в похолодевшей голове.
И вроде детишки так и рисуют зеркала душ: овал, овал, точка, точка. Да хоть бы и Юрка, свой озорник шести лет. Но что-то как-то... Нет, у Юрчика по-другому, по-доброму, что ли. А эти… не мигают, не смеются, не заплачут. Да в пуговках плюшевых зверей больше родного и понятного.
«Поймали бы их, в самом деле, а то… – проскочила вдруг дурацкая мысль. – А то что? Глупость какая!”
Ян хекнул, потянулся ключом к домофону. Тот запиликал, не дожидаясь. Дверь распахнулась, дыхнув морозцем, и на двор вылетели мальчишки. Рыжий и темненький. В шортах и в шортах. И маечках, заляпанных вишневым вареньем.
– Не догонишь, жирняй! – голосили они.
Мужик, толкнувший дверь следом так, что Яну пришлось посторониться, не был жирным, но пузико имел.
– Черти поганые! Еще раз вас увижу… – замахнулся он кулаком.
– Мужик, они ж дети, – остудил его Ян.
Дети рассмеялись. А взрослые поморщились. Мерзкий ржач. Наглый. Слышишь такой – и либо алая пелена на глаза, либо сердце в пятки. С мужиком случилось первое. И Ян, бережно придерживая, затолкал его назад. Потому что так правильно, а не потому что второе.
Прикрывая дверь, задорно подмигнул ребятам. Мол, у самого хулиган дома, не сержусь, зла не держу. И надо бы отвернуться, но он замешкался на миг, словно бы спрашивая: «А вы?»
Глупая, предательская пауза.
Кучерявый натянул улыбочку (нет, такую у Юрки не встретишь) и чиркнул пальцем по горлу.
Магнит с тяжелым ударом притянул дверь. Бам! Точно молот судьбы. Хлоп - и темно, точно зажмурился. Подъездная прохлада нырнула под мокрую футболку. Неприятно. Будто учуяла свою близняшку, что уже поселилась внутри, под сердцем. И нашептала проверить дверь.
Ян толкнул ее несильно. Как заварена. Но легче отчего-то не стало.
«Мужик, они ж дети», – напомнил себе.
– Нет, ты прикинь, они мне дверь расцарапали, – гудел сосед в лифте.
– Ладно вам. Мы тоже кнопки жгли, звонки плавили.
– Не помню такого, – бросил тот. – И их не помню, откуда они?
Ян не ответил. Благо через пару негодующих вздохов лифт дополз до пятого, и сосед вышел.
Секунд хватило, что заметить: «расцарапали» не то слово. В его дверь ломился сам Крюгер, который сшил-таки себе вторую перчатку. Его дверь истерзал пьяный Росомаха. Ян ошибался: не ладно, совсем не ладно. Понял гнев мужика. Надо поймать их, надо дойти до родителей, пускай платят, пускай накажут, научат, пускай сотрут с лиц их мерзкие улыбочки!
Сердце дрогнуло, когда сквозь гул лифта донесся возглас. Долетел снизу. Одинокий в воцарившейся тишине. Ян вспомнил «крик Вильгельма», с которым в кино умирают бедные, непутевые парни. Впервые это не показалось смешным.
Сердце забилось чаще, когда на миг почудился топот там, за стенами, на лестнице.
Затянуться бы. Хотя три года, как бросил. Ради Юли и Юрки. У его крестного, брата Яна, тоже была астма в детстве. И у Юрика она пройдет, как подрастет. Хотелось верить...
Хотелось вернуться на пять минут назад, когда единственным, что занимало Яна, переполняя через край, были мысли о прекрасном вечере. Юля заказала вкусностей. Шампанское он купил еще вчера. Она не хотела отмечать, но он уговорил.
Хотелось оказаться уже рядом с ней и сыном, за надежно запертой дверью, в их личном только-только восставшем из руин мирке.
Но лифт медлил, словно чем выше, тем теснее шахта. Словно до седьмого не два этажа. Он медлил, пропуская вперед лестницу, звучащую в четыре ноги.
Наконец Ян вышел. Створки захлопнулись и съели все звуки. Кроме боя в груди, глупого, неподвластного. Полез в карман за ключами, те скользнули из мокрых пальцев.
Шорох. За углом.
И горячее дыхание. Не его, Ян не дышал. Но учуял: воздух сгустился, зашептал нотками фломастеров.
За углом лестница. Дневной свет падал оттуда же. И на сером полу лежала серая тень. Короткая, нечеткая, вросшая в угол. Злая.
Шугануть бы их, первым выскочить с криком, разыграть. И посмеяться вместе. Но Ян не сдвинулся.
Чушь. Нет их там. Почему они вообще должны быть там? Это соседи просто выставили на площадку какой-то хлам. Типа этажерки или…
Тень дернулась. И мысль оборвалась.
Тень разбухла, раздвоилась. Тень нырнула за угол, к нему.
Лишь секунду спустя он признал ее хозяев. И расслышал их радостные крики и смех, что заметались эхом по этажу.
Запоздалая мысль подыграть была рассечена болью. Джокер полоснул ножом по руке. В лоб прилетел булыжник от Лиса.
Ян завопил. Не злобно, не дико, а в панике. Ноги предательски подкосились. Он попятился к двери.
“За что?!” – все, что металось в голове. Бессильно, потому что было какой-то детской обидой, совсем не тем возмущением и праведным гневом, с каким он вопрошал у Вселенной, посмевшей изгадить прекрасное тело любимой прожорливой заразой.
– За что? – прошептал Ян, когда пацан издал боевой клич и кинулся к нему. Тараном врезался. Не в шутку. Не играя. Он вогнал лезвие в живот!
Отскочил, победно вскинув руки, и запрыгал счастливый. Капли с клинка упали ему на лицо.
– Нет, – не верил Ян. Но живот жгло, а футболка впитывала вишню.
Рванул к двери. Распахнул.
В лопатку ударил камень, в поясницу – нож.
С грохотом захлопнул дверь. Выкрутил замок. Отступил. Мокрый, в слезах, дрожащий.
Металл хищно заскрежетал. Кусаясь и насилуя уши. Умножая безумие.
– Хватит! – Ян шагнул назад. И споткнулся.
Рухнул на мягкое и пахнущее так знакомо.
И теперь только дошло: дверь была не заперта! Почему?!
Зажмурился от догадки. Зажмурился и все же успел, увидел. Любимую. Бледную-бледную, как в худшие годы. С точками в лодочках век. И со вспоротым горлом. Такие улыбки не могут рисовать дети.
Он закричал, желая надорвать свое.
Она надела платье, сделала прическу, накрасила губы. И лежала теперь с застывшим взглядом, как брошенная кукла, над которой надругался не в меру любопытный малолетний засранец.
Ян притянул ее к себе, обнял, вдохнул. Едва теплая.
Скрежет смолк. В острой тишине Ян вспомнил о сыне.
– Юра! – захрипел он.
Кинулся в квартиру. Но не устоял, из ног ушла сила. И он пополз.
– Юра! Это папа! Не бойся. Юра! – звал он сына. Всего лишь из-под кровати, так? Из темного угла шкафа… Плевать на пыль, астму – сейчас можно, нужно было спрятаться. Звал не из мира мертвых. Ведь так?
Неизвестность сковала горло. И мир заполнило тиканье часов и вишневое хлюпанье, с которым он полз.
Вечность спустя раздался детский смех.
Автор: Женя Матвеев
Больше рассказов в группе БОЛЬШОЙ ПРОИГРЫВАТЕЛЬ