Вот я и дома. Дряхлая дача приветствует меня мелодичным скрипом рассохшихся половиц - ре-бемоль, соль-бекар - и тоже радуется встрече.
Я прохожу в комнату, опускаю на пол рюкзак. Глубоко вбираю в себя застоявшийся теплый воздух. Маленький домик наполнен запахом солнца и дерева. Из угла, заставленного коробками, щербато улыбается "рояля", как я ласково называл потрепанное пианино, на котором лет двадцать назад бренчал свои первые гаммы, арпеджио и простенькие этюды.
- Живой, салага? - прошептал я, погладив "роялю" по пыльной крышке, словно любимого кота. Казалось, он был не в обиде за мое долгое отсутствие - во всяком случае, ухмылялся по-прежнему, - а значит жить будем мирно, как в старые добрые времена.
Впервые за восемь месяцев я положил изувеченные пальцы на клавиатуру - и стало тепло на душе. Крышка была широко распахнута, но я твердо знал, что любимый "рояля" ни за что не укусит протянутую к нему руку. Да, этот родной инструмент был не чета жестокому роялю, что тяпнул меня за кисть во время прошлогоднего концерта!
Желание сыграть хоть что-то вдруг стало непреодолимым, и я, повинуясь порыву, нетвердыми пальцами двинулся вверх по клавишам - до, до-диез, ре, ре-диез, ми... Расстроенный инструмент отозвался кошачьим мяуканьем, однако меня это нисколько не огорчило, "роялю" тоже. Ржавые струнки внутри пианино радостно трепетали. Жизнь продолжалась.