Поминайте наставников ваших, которые проповедывали вам слово Божие, и, взирая на кончину их жизни, подражайте вере их. (Евр 13:7, РСП)
Этой цитатой в православной традиции принято обосновывать необходимость почитания святых для нормальной духовной жизни христианина. Я, как и все семинаристы, конечно же хорошо заучил это место из послания ап. Павла и понимал его так, как написано в семинарских учебниках. Несмотря на протестантский бэкграунд, меня не смущали ежедневные службы святым, с торжественными гимнами в их честь, с молитвой, обращённой к ним, с целованием их изображений. И сегодня, спустя 30 лет моей церковной жизни я также свято чту традицию поминовения святых, многие из которых стали мне так близки, что я в полном смысле слова могу назвать их своими учителями и наставниками. Каждый из них проповедовал слово Божие со страниц написанных ими книг, или примером своей христианской жизни.
Но с жизнью и учением святых я познакомился уже переступив порог Церкви, и даже встав на путь священного служения. А значит они не могли быть моими наставниками тогда, когда я, оставив тернистые и скользкие пути различных религиозно-оккультных учений, осознал, что одно только Евангелие Христово есть тот высший идеал веры и жизни, который превосходит любую другую религию или теософское учение.
Но как оказалось между знанием и верой лежит огромная пропасть: читая евангельское повествование я соглашался с каждым его словом, и понимал, что именно ТАК И ДОЛЖНО БЫТЬ, как написано в этой великой Книге, но ТАК БЫТЬ НЕ МОЖЕТ, потому что этому противоречит весь опыт моей прежней жизни, изрядно отравленный, к тому же, ядом атеистической пропаганды. Евангелие казалось мне прекрасной мечтой, которую человечество создало для того, чтобы окончательно не сойти с ума и не озвереть. Благодаря ей ум и сердце обретали смысл в жизни исполненной труда и страданий, а чувства возвышались и облагораживались необычайно.
Но все это я понимал отстраненно, одним только рассудком, тогда как для жизни по Евангелию нужна была настоящая живая вера, с которой я пока еще не сталкивался.
В поисках веры
Нет, я конечно встречал верующих людей, и даже сам искал с ними встречи. Но те, кого я находил в то время, хотя и заявляли открыто о своей вере и много говорили о ней, были совсем неубедительны. В основном это были протестанты, которые привлекали меня, молодого ещё человека, своим знанием Библии и современностью.
Нет, я не ставил под сомнение их веру и их искренность, хотя поводы для этого были. Мне они казались людьми легковерными и даже недалёкими, - слишком уж легко и просто давалась им вера, как будто она не есть что-то сверхъестественное, что должно потрясать человека до самого основания.
Вот этого то "потрясения" я в них и не видел, а только обыденность, хотя и наполненную библейскими принципами жизни. А их замкнутость и плохо скрываемое чувство превосходства по отношению посторонних действовали отталкивающе.
Конечно, одними протестантами круг моих поисков не ограничивался. Захаживал я и в православный молитвенный дом, расположенный в одном из городских районов прямо у трамвайной линии, и помещавшийся в частном доме одной благочестивой старушки. Но там мне не хватало самого главного - личного общения и разговоров о вере, чего в избытке было у протестантов. Книг о православной вере тогда еще не было, а средний возраст приходского "контингента" был таков, что не оставлял надежды на какое-либо взаимопонимание. Было среди них и несколько мужчин среднего возраста, которые, впрочем, мало чем отличались от большинства - сгорбленных и безмолвных старушек в ситцевых платочках. Мне казалось, что, глядя на них, эти еще вовсе не старые мужчины сами начинали гнуться к земле и неметь как какие-то истуканы.
Батюшка выгодно отличался от общей массы прихожан, но, к сожалению, только внешне: ходил он прямо, говорил уверенно, но из-за постоянной занятости был совершенно недоступен. Единственная беседа, которая у нас с ним состоялась, не дала мне ничего, в смысле веры: Библию он цитировал мало, а его манера вести разговор более напоминала беседу рассерженного начальника с провинившимся подчиненным. Тогда я еще не знал, что до священства батюшка был директором школы, что, конечно же, не могло не отразиться на его манере общения с людьми.
Само богослужение, состоявшее из стояния на одном месте, крестных знамений и поклонов, и все это под завывание старушечьих голосов на клиросе и невнятное бурчание в алтаре, мне, молодому и более-менее образованному человеку, казалось просто издевательством над здравым смыслом. Думаю, что кроме "Господу помолимся" и "Господи помилуй" я тогда вообще ничего не понимал из того, что читалось и пелось на службе.
В общем, впечатление от православия на тот момент у меня сложилось самое неблагоприятное: это была вера отживших свой век старух и недалеких, даже более чем протестанты, мужчин, которым почему-то нравятся длинные безмолвные стояния в тесном саманном домике под заунывный вой церковного "крылоса". Это не было отторжением, как в случае с протестантами, но непониманием: как все это совместимо с тем, что написано в Евангелии?
Одно только заставляло меня раз за разом возвращаться под низкие своды этой "избушки": какое-то неизъяснимое чувство покоя, которое появлялось в душе, когда служба заканчивалось и прихожане начинали расходиться. Несмотря на тягостное чувство во время самой службы, тогда я старался остаться в избушке как можно дольше, посреди старых, украшенных разноцветною фольгою, икон, чтобы испытать это новое для меня ощущение. Чтобы не казаться странным я уходил из "избушки" чуть раньше последних прихожан. Вскоре это чувство уходило, таяло под грузом повседневной суеты, и я вновь оставался со своими сомнениями относительно христианской веры.
Проблема была еще в том, что в городе существовала только одна православная церковь, в то время как у протестантов был богатый выбор: тут тебе и традиционные баптисты, и баптисты-единственники, и субботники, пятидесятники и неопятидесятники. Особняком стояли иеговисты, которых, как страшных еретиков, сторонились все протестанты. Такое соотношение, с тогдашней моей точки зрения, было не в пользу православных.
В итоге из всего этого пестрого набора церквей мой выбор остановился на неопятидесятниках-харизматиках: это была самая молодая община в городе, все прочие существовали еще с советских времен. Там было больше всего молодежи, сами собрания, с эстрадными ритмами и попсовыми напевами, напоминали молодежные тусовки, ну а их глоссолалии хоть как-то удовлетворяли мою жажду мистического. Плюс ко всему, эта церковь являлась частью большой сети церквей, центр которой находился в "благословенной" Америке, откуда по временам приезжали англоязычные пасторы, устраивавшие яркие шоу на городских стадионах и в домах культуры, собиравшие многотысячные толпы праздных зевак.
Я стал посещать собрания пятидесятников, проходившие в актовом зале одной городской школы, в надежде, что когда-нибудь и у меня возникнет такая же "живая вера", как у тех, кто со слезами на глазах вдохновенно свидетельствовал о ней со сцены, или у тех, кого во время собрания вдруг начинало трясти и они принимались говорить на "иных языках".
Чтобы приблизить этот миг, я даже записался на крещение, хотя прекрасно знал, что был крещен еще в детстве в одной из православных церквей на Украине. Но, к моему великому сожалению, после купания в школьном бассейне в длинной белой рубашке, ничего не произошло. Ум мой произносил: "Верю, Господи!", а в сердце было по-прежнему темно и холодно. Мне ничего не оставалось, как продолжать ходить на собрания харизматиков, хотя я чувствовал себя здесь совершенно посторонним.
Не помню, как долго продолжалось это мое "хождение по мукам", но помощь пришла откуда я и не ждал. Один мой товарищ, с которым мы сошлись на почве интереса к оккультно-религиозной философии, узнав о моих безуспешных попытках "найти веру" у протестантов, посоветовал мне встретиться с его родной бабушкой, которая, по его словам, имела такую веру, что все протестанты по сравнению с ней были все равно что пигмеи по сравнению с великаном. Не совсем доверяя своему товарищу, который в религиозном плане мыслил слишком уж широко, я, однако, согласился на его предложение, и мы договорились о дне, в который сможем вместе посетить его бабушку.
Продолжение следует