На лужах, лежащих на красной брусчатке, Мелькают огни проезжающих фур, Я помню те светлые губы в помадке, Что краше ста сот напомаженных дур. И тёмною ночью во мрачной маршрутке, Твой голос, или хотя бы записка, Даже если ты стравишь мне шутку, Доводит до трепета, либо до писка. И ты в белом платье в чёрную крошку, С причёской по типу волнистой гофрешки, С улыбкой ребёнка и ласкою кошки, Мне вспомнилась у придорожной кафешки. Эх, вот бы сейчас мне схватить сигарету, И едкий, и горький дым бы вкусить, Чтоб ты на меня наругалась за это, И заново мне запретила курить. Мне дождь размывает тропиночки в реки, Мне снег залепляет соловые очи, Но я доберусь к тебе, милая Вика, Чтоб ты не боялась заснуть этой ночью.
На лужах, лежащих на красной брусчатке,
Мелькают огни проезжающих фур,
Я помню те светлые губы в помадке,
Что краше ста сот напомаженных дур.
И тёмною ночью во мрачной маршрутке,
Твой голос, или хотя бы записка,
Даже если ты стравишь мне шутку,
Доводит до трепета, либо до писка.
И ты в белом платье в чёрную крошку,
С причёской по типу волнистой гофрешки,
С улыбкой ребёнка и ласкою кошки,
Мне вспомнилась у придорожной кафешки.
Эх, вот бы сейчас мне схватить сигарету,
И едкий, и горький дым бы вкусить,
Чтоб ты на меня наругалась за это,
И заново мне запретила курить.
Мне дождь размывает тропиночки в реки,
Мне снег залепляет соловые очи,
Но я доберусь к тебе, милая Вика,
Чтоб ты не боялась заснуть этой ночью.