Славист, тюрколог и алтаист Карл Генрих Менгес (1908-1999) предполагал, что древнерусское слово «колимог/колимаг» – шатер, палатка, укрепленный стан, кибитка; диалектное русское «каламага» – свадебная повозка, свадебный поезд; украинское «колимага» – ломовая телега; болгарское «каламажка» – вид повозки; древнечешское kolimah и древнепольское kolimaga – повозка, являются родственниками монгольскому слову xalimag – «калмык». Калмыки кочевали с колесными кибитками шатрового типа, которые потом их именем и назвали.
Постепенно шатер с кожаными пологами на степной кибитке сменился на кузов повозки, вошедшей в обиход у богатых и знатных. В списке 1573 года служилых людей Опричного двора царя Ивана IV Грозного значились «государевы царевичевы колымажные мастеры», «государыни царицы и великие княгини колымажные мастеры», «колымажные оковщики». Колымагой пользовались в летнее время и процесс ее эксплуатации был не из легких: о рессорах еще и не слышали; кузов крепили непосредственно на оси; для управления кучер шел рядом или же сидел на одной из ведущих лошадей; для разворота требовалось много места или же задние колеса заносили вручную; при повышении скорости начинало трясти.
Судя по всему, в колымагах перевозили знатных женщин и, возможно, тех бояр, что уже не могли по традиции передвигаться верхом – по старости или нездоровью. Вот что пишет Григорий Карпович Котошихин (около 1630-1667) в своих записках о временах царя Алексея Михайловича. «А учинены бывают царице и царевнам... для летние езды колымаги зделаны на рыдванную стать, покрыты сукном же, входят в них по лесницам, а зделаны бывают на колесах просто, как и простая телега, а не так как бывают кореты висячие на ремнях; и те колымаги ...бывают о дву оглоблях, а дышел не бывает, и лошадей в них запрягают по одной, а потом прибавливают и иные лошади в припряжь». «Бояр, и околничих, и думных и ближних людей жены, вдовы, и мужни жены, и дочери вдовы ж и девицы, когда лучитца по них для чего нибудь послати царице, или царевнам, или они сами для чего нибудь к царице и к царевнам ехати похотят, и они ездят ... летом в колымагах». В «Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона»: «По бокам боярскую колымагу сопровождали холопы-скороходы. Царицыну колымагу везли 12 лошадей белой масти, с ней сидели боярышни, сзади сопровождали ее придворные рабочие женщины и прислужницы, сидящие на лошадях верхом». Известно, что в 1667 году царь Алексей Михайлович указал «зделать вновь в Оружейной полате великой государыне царице и великой княгине Марье Ильичне колымагу деревянную золоченую со всем прибором и по золоту роспись розными цветными краски».
В наши дни царские колымаги XVII века хранятся в Оружейной палате Московского Кремля. Одну из них – двухместную, истинное произведение искусства, созданное вероятнее всего в конце XVI века, в 1603 году прислал царю Борису Годунову король Англии и Шотландии Яков I Стюарт. Из архивных документов следует: роскошную колымагу использовали при выездах царей Михаила Федоровича и Алексея Михайловича, в частности, во время встречи польского посольства Казимира Сапеги и Михаила Чарторыйского.
На второй колымаге, четырехместной, сделанной в 1640-х годах, сохранился герб первого владельца – старосты Брянска Франциска Лесновольского. Затем каким-то неустановленным образом колымага попала к очень богатому человеку, крупному землевладельцу – боярину Никите Ивановичу Романову, двоюродному брату царя Михаила Федоровича Романова. (Именно Никита Иванович Романов в свое время купил для речных прогулок ботик, которому с помощью Петра I суждено было стать «дедушкой русского флота»). После смерти бездетного Никиты Ивановича колымага вместе с остальным имуществом отошла в казну.
А в 1881 году колымага Лесновольского-Романова появилась на картине Василия Ивановича Сурикова «Утро стрелецкой казни»: в ее окошке виднеется испуганное женское лицо. Возможно, художник воспроизвел московскую легенду о том, как Петр I привез посмотреть на казнь – в качестве устрашения – свою единокровную сестру царевну Марфу Алексеевну, которая была «связной» между царевной Софьей, сидящей в Новодевичьем монастыре, и стрелецкими начальниками. В свое время московское книгоиздательство «Дело», «учитывая возрастающий спрос на историко-беллетристическую литературу в дешевом издании», выпустило серию десятикопеечных книжек «Историческая библиотека». Так вот, в книжке П. Семенова «Стрелецкий бунт» (1912 год), эта легенда (то есть информация, не подтвержденная фактами) как раз и изложена. «На этот раз невольной свидетельницей казней была царевна Марфа Алексеевна. По приказу царя ее под конвоем солдат, вывезли на площадь в крытой колымаге, и она видела, как вешали ее друзей, как умирал близкий ей полковник Малыгин».
Еще нечто похожее на эту колымагу видится мне на картине А. М. Васнецова «Вид Красной площади во второй половине XVII века», созданной в 1925 году (хранится в Музее Москвы).
Устаревать колымага начала с 1660-х годов, когда на Руси появились экипажи с рессорами. А вот уничижительное значение слова появилось с распространением автомобилей, причем, думаю, уже в советское время. В «Толковом словаре живого великорусского языка» Даля есть чудесное: «колымажница – барыня, разъезжающая всегда в карете; колымажиться (псковское) – важничать, ломаться, барничать».
Память о царских колымагах осталась и в названии московского переулка – Колымажный. Название было дано в 1994 году по находившимся здесь с XVI века государевым конюшням, а затем Колымажному двору, упраздненному в 1830-х. Именно отсюда в 1834 году в собрание Оружейной палаты Московского Кремля поступила колымага Лесновольского-Романова. А Музей изящных искусств имени императора Александра III, он же Музей изобразительных искусств имени А.С. Пушкина (адрес – Волхонка, 12), был выстроен как раз на территории бывшего Колымажного двора. По Колымажному же царскому двору в Московском Кремле одна из башен также называлась Колымажной (сейчас это Комендантская башня).