Первый раз услышал имя от Гоши. Сказал, вождь Ленин, а тот поправил - еще Сталин, мол тоже в мавзолее, двое их там, короче. Удивился, ведь по телевизору показывали одного, и на мавзолее было написано Ленин. Спросил, отец замахал руками, зашипел. Понял, неуместно, раз папа сердится.
Потом, гуляя по Феодосии, наткнулись на пустой постамент, остальные были в порядке - девушка веслом, пионер трубой, медведи и шишки. Только приблизились, как солнечный, погожий, бархатистый крымский денек отступил и внезапно наползла прохладная сумеречная тишь. С окрестных деревьев, будто по команде, сорвалась зловещая черная стая, набежали тучи и поднялся ветер.Тут был памятник Сталину, шепотом сказала Маришка. От пустоты, сумрака, заброшенности и шепота стало не по себе.
Рано или поздно, что-то прояснилось - страшный человек, руководил страной, наводил ужас на весь земной шар, но умер за восемь лет до моего рождения.
Шло время. Сталин прятался, но уже не так рьяно - нет-нет и проскользнет - то в фильме, то в разговоре, и к четырнадцати картина уточнилась - уничтожил интеллигенцию и ленинскую гвардию. Видных военачальников, комиссаров, наркомов, писателей, ученых, поэтов. С его подачи возникли лагеря и колонии, а он, поглощенный репрессиями, не подготовился к войне, поэтому длинно отступали и несли гигантские потери в сорок первом, а после войны организовал травлю генетиков, врачей и евреев.
Говорилось шепотом, по секрету, с оговоркой "никому, никогда", и вообще, все порядочные люди анти-сталинисты, но вслух нельзя, ибо кегебе подслушивает.
Иногда раздавалось противоположное, к примеру Алька - законченный, беспримесный сталинист,считал, при усах дело шло как надо, но кукурузник махом все просрал, а дарагой Леонид Ильич просто алкаш и придурок.
Сталинистов было немного - в основном люди попроще или бывшие военные - выйграл войну, в один голос утверждали они, построил заводы-гиганты, красивые дома и пионерские лагеря, создал самую могучую в мире армию, лучшую физику, оборонную промышленность. Снижал цены, сажал нерадивых чиновников, расстреливал казнокрадов.
Интеллигенция Кобу ненавидела, при каждом удобном случае демонстрируя презрительное, непримиримое отношение - Мандельштам, Мейерхольд, дело врачей, ленинградское дело, тридцать седьмой, гулаг. Длинный перечень, но более всего убеждали ссылки на личный или семейный опыт - лагеря, лагеря, лагеря ,потом реабилитация. Массовая.
Деда забрали в тридцать седьмом. Правда, быстро отпустили - хватило на всю жизнь. Старшая сестра бабы Поли, чахоточная, загремела по пятьдесят восьмой. Воркута, там и почила, царствие небесное.
Среди родственников, друзей и знакомых полна коробочка - в каждой семье имелись выпускники таежных или полярных университетов. Плюс между строк, там и сям - книги, фильмы, спектакли, намеки, оговорки, поминания - тридцать седьмой, места не столь отдаленные, Магадан.Голоса, те напрямую, без стеснения. Галич и Солженицын.
Короче, к шестнадцати сомнений не осталось - исчадие. Все, буквально все уважаемые, творческие, пожившие оказались претерпевшими, что уж говорить за еврейских - люто, с дрожью и болью в сердце поминали отца народов, и выбирать было не из чего.
Другое дело комиссары в пыльных шлемах. Тут сложнее, сам Окуджава выжал слезу - романтики, ранняя, героическая или мученическая смерть, светлые идеалы, стальные глаза. И шестидесятники, даже Стругацкие видели будущее как большую научную лабораторию - что может быть лучше. Коммунизм - добро, Революция - жестокая необходимость во имя добра, а Сталин - зло. Так сложилась фигура.
Подлый, вонючий, мерзкий совок - от Сталина, а хорошее, пусть местами, немного, исключительно благодаря интеллигенции - серебряный век, политехнический, ленком, таганка и современник, и в отличии от икон подземелья, все те, кто состоял в союзе писателей, художников или композиторов, заранее объявлялись продажными, так как отрабатывая непристойно-партийный заказ творили не искусство, а идеологию.
Получалось, связи между тридцать седьмым, девятьсот семнадцатым и гражданской войной не было. Просто хитрое исчадие, обманом и подлостью завоевав власть, чтобы удовлетворить свои людоедские амбиции и дикие комплексы, всех хороших поставило к стенке, и если бы не Хрущ с двадцатым съездом, истребили бы поголовно мыслящих и настоящих.
В перестройку пойдет валом, стеной, стремительным домкратом - дети арбата свое возьмут, а на вопросы о Победе, Науке, Спорте, Образовании и Медицине будут отвечать односложно, вопреки.
И я с пеной у рта, высоким гражданским пафосом и заломленными руками буду костерить, проклинать и ненавидеть, как-будто лично сам прошел лагеря и доносы, коммуналки и лишенчество, застенки, лесоповал и поражение в правах. Лишь спустя многие печали уразумею, что голосил и взывал не от себя лично - через плачи, стоны и обличения вещало поруганное, запуганное и преданное им господствующее сословие - владельцы смыслов.
Те, которые заклинали, призывали революцию весь девятнадцатый век, мечтали, бредили свержением самодержавия. Разбуженные декабристами, укушенные Белинским и Писаревым, приставленные к делу Бакуниным-Нечаевым, они создавали кружки и подполья, метали бомбы и писали пламенные манифесты. Презирали, ненавидели русское бессловесное бытие, кондово-допотопный крестьянский быт и тихое, свечное православие. Не знающие труда, сохи или станка, умненькие Раскольниковы, погребенные примитивной идеей самовозвышения-самопожертвования, идеей насильственного осчастливливания беспросветно-коллективного чумазого, превращения "лапотной" России в сверхдержаву европейского типа, истово верили в возможность построения марксова царства, наступление эры справедливости и свободы, более того, всемирной победы революции, на топливо для которой сгодился подручный народ. Которые расплевавшись, разделавшись с Христом, возлюбили, выкормили, обучили и выпустили на свободу бесов - мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем, мировой пожар в крови - господи благослови.
Полыхнуло, да так, что не осталось ни одного постороннего - накрыло всех. Даже тех, кто дал безупречное поэтическое или литературное оформление революционной романтике, эстетике крови, этичности убийства во имя светлой идеи, кто с верного винта стирал многострадальные позоры, жег усадьбы, топил в крови соседей, а потом, уже будучи героем, шел служить в наркомпросс. И разоблачительный Двадцатый съезд обернется тайным сговором, списавшим ответственность с тех, утомленных кроваво-красным солнцем и расселенных домах вдоль набережной Леты, кто обманом-предательством выдрал власть в семнадцатом и разжег братоубийственную гражданскую, пригвоздившим кромешный ужас железно-советского века к чахлой груди кремлевского горца и, в конечном итоге, развалом союза.
Слово - хитрая штука, многогранная, таинственная. Владельцы смыслов умеют повернуть на девяносто, развернуть на сто восемьдесят, обратить в отрицание или ничто. Вроде, нематериальное, на самом деле - живее всех живых. Привнеся в русскую бессловесность чужое слово, обернув его пафосом праведной крови, исцеляющего огня, искупительной жертвы и справедливого суда, они совершили невозможное - революцию, которая с азиатским коварством, руками Сталина, их и погубила, попутно захватив близких и далеких, причастных и случайных, невинно-безвинных и безымянно невиновных. И это не было ни возмездием, ни судом - обычный прагматизм, логика системы, процесс построения деспотии и утверждения соответствующей власти, осложненный многочисленными угрозами, исходившими, в том числе, от красной аристократии.
Сын земли, последователь Диониса, он, поднявшись к вершинам аполлонического логоса, став единственным, наличным отцом, затмил и поместил в застенки весь пантеон прежних богов. И принеся невиданную сакральную жертву, просветил, оживил материю, заставив двигаться по собственному плану.
И русская душа откликнулась. Ведь сама по себе будучи всемирной, пред-материальной и коллективной, она благоговейно подчиняется гласу бога-отца или движется по любви - по-христиански стихийно, но в отсутствии первого и второго стремительно возвращается к матери матерей - туда, где нет никакого логоса, лишь одна просветленная точка - собственно момент творения.
Из разоренной, разрушенной и растоптанной великой империи, возникла другая - красная страна-монастырь, страна-казарма, страна-театр, страна-лаборатория, страна-завод, которая, перемолов миллионы судеб, одержав Великую победу и выйдя в Космос, в девяносто первом распалась, рухнув в объятия вульгарно-примитивной выгоды.
Находясь обычности мы не видим мифа, героя, бога или антихриста - цены, коммуналка, школа, работа. Прозаичное, обыденное, рутинное, и наша личная история, душа, бытийные основания отодвинуты вглубь, в невидимое. Сама жизнь, реальность, действительность воспринимается только как здесь и сейчас, остальное несущественно, ибо не налично - в лучшем случае, костюм пристойности.
Тем не менее мы все еще там, в революции, гражданской, тридцать седьмом и великой отечественной - краешком, той частью души, которая когда-то слилась с Неуловимыми Мстителями, Валей-Валентиной, Гренадой, Павкой Корчагиным, Василием Теркиным, Курчатовым и Гагариным, и которая до сих пор не высказана в слове и не вписана в существующее.
Это и есть живое состояние, где в точке страдания болью и скорбью длятся гражданская война и тридцать седьмой, Гулаг и Холокост, а в точке радости сдержанно салютуют Победа и Космос.
Поэтому будучи закрытыми, замкнутыми, заинтерьеренными, захваченными чужими словами, заваленными вещным хламом, зарутиненными повседневностью, мы все еще по-человечески, по-христиански живы.
Мы все еще укрываем пленкой помидоры, высаживаем рассаду и топим нехитрую садовую баньку. Закатываем банки, сетуем на погоду, вытираем носы нерадивым чадам, ждем тепла и верим в чудо. Архаичны, коллективны, талантливы, язычны и богобоязненны, все еще живем в заколдованном мире, и поэтому небезнадежны.
Мучительно долго, будто пришелец с планеты Ка-Пэкс или случайно залетевший метеорит, жил снаружи нашей общей истории - прекрасный чужой хороший, пока сам не сломал фигуру и не разбил молотком невыразимо прекрасную поверхность Климта. И только после этого яркий, сверкающий, разумно-рациональный уклад ожившей материи, обернется горькой, удушающей пеленой разочарования, и снова, уже в который раз, попаду в любимое "не до конца", где незаконченный либерал-эмпирик уступит место младо-консерватору с метафизическим ароматом угрюмо-монастырского позавчера. Справа от сердца