***
— Врач она, — ворчал Иван Иванович на Настю, — давай его в баню со мной ещё на разок.
Но Егор бани уже побаивался. Настя там не отставала от него. Крутила ноги и руки.
— Не хочу туда, — запротестовал Егор и отмахивался от Ивана Ивановича как от назойливой мухи.
Мужчина смеялся, дразнил Егора.
"Кромка льда" 35 / 34 / 1
Услышав однажды, как Егор называет жену Настей, подошёл. Встал как истукан.
После недолгого молчания произнёс:
— Настя, значит… А чего морочите голову? Тут вокруг ни души. Называй так, как родители имя дали. Рассказывать мне ничего не надо. Я, знаете ли, отвык поначалу от людей. А теперь к вам вроде как и привык. Да мальчишка какой славный у вас.
В топор вцепится и не остановишь. Маленький, а жилистый. Сильным будет.
Настя улыбнулась. Приятно было слышать, что о Сеньке так отзываются.
А сын и правда изменился. Подрос, стал разговаривать не хуже ровесников. Правда, использовал, если забывался, крепкие мужские словечки, копируя Ивана Ивановича.
Настя поначалу делала замечания.
Потом Иван Иванович ей сказал:
— Не слухай, коли не терпишь. Я ему высокое слово не преподаю в лесу. Посмотрю на тебя, если ты медведя встретишь и будешь ему говорить: «Ваше высочество, извольте мне пойти своей дорогой!»
Мужчина засмеялся так громко и заливисто, что и Егор, и Сенька его поддержали. Настя при этом старалась не засмеяться и делала серьёзное лицо.
— Не-е-ет, высочество ты там даже и не вспомнишь… Ах твою мать, да едричeскую силу припомнишь, да что-то более ёмкое по смыслу. Так что не путай мне пацана. А то как не придём в другой раз из лесу, будешь тогда знать.
После этого разговора Настя сыну замечания уже не делала. Но каждый раз смотрела на него строго, если он забывался и высказывался «по-мужски».
Высказывания эти подхватил и Егор. Он больше использовал их, чтобы позлить Настю.
А злилась она на Егора сильно.
— И ты туда же, — обиженно говорила она и могла по три дня не разговаривать с мужем.
Больше трёх дней не выдерживала. Мирились.
Летом 1938 года Иван Иванович и Егор пристроили к избе ещё одну комнату. В неё из кухни переехали Егор и Настя. А Сенька остался в комнате с Иваном Ивановичем.
Его Сенька называл дедом. Тот поначалу незаметно улыбался, а потом уже не стеснялся никого. Услышав слово «дед», расплывался в улыбке.
В начале осени 1938 года Настя узнала, что беременна.
Причём узнала об этом от Ивана Ивановича.
Он просто подошёл и сказал:
— Не зря я вас отделил. Подарите мне ещё одного внука, буду счастлив.
Настя смотрела с недоумением на мужчину.
Егор вмешался в разговор:
— Это откуда ж такие познания у отшельника?
— А вот так, — Иван Иванович развёл руками, — опыта у меня побольше вашего.
— Настя — врач, — стал спорить Егор. — Ей виднее.
— Ой, — махнул рукой хозяин дома, — виднее, не виднее… Какая разница. Будет дитё — хорошо, не будет — значит стараетесь плохо.
Разговоры на такие темы Настя не любила и тут же краснела.
Иван Иванович, бывало, так далеко заходил в этих разговорах, что лучше было уйти.
В конце сентября 1938 года Иван Иванович впервые взял с собой в лес Егора.
Пошла охота на песца.
Перед поездкой Иван съездил в райцентр, купил круп и муки. Закупал их сразу на год. Оттуда же привёз и собаку.
Как Сенька радовался ей! Назвали пса Бураном.
Настя впервые оставалась одна.
Вроде и была уже привыкшая к хозяйству, всё умела делать: и кормить, и лечить, и убирать. А на сердце было тревожно.
Вспомнилось обращение к медведю «ваше высочество» и другие насмешки Ивана Ивановича.
Уговор был такой: Сенька уходил со взрослыми на 10 дней. Потом возвращался, и ещё через двадцать дней должны были вернуться взрослые.
На десятый день Настя как вышла их дома, так и не заходила в него. Всё смотрела на заметённую первым снегом дорогу. Тревожилась.
Сенька не пришёл.
Одиннадцатый день, двенадцатый, тринадцатый, четырнадцатый…
Дни шли медленно. Густым тягучим мёдом стекали с глиняного горшка. Вызывали чувство страха и безысходности, заставляли рыдать и трястись ночью.
Сильный ветер, завывая где-то в закутках летнего навеса, как будто говорил с Настей:
— У-у-у, не приду-у-у-у! У-у-у, попал в беду-у-у-у!
Настя верила ветру. А кому ещё было верить?
Ни души вокруг. Только куры и утки. Они чувствовали себя вольготно в сарае, обитом войлоком. Радовались только еде…
Услышав ночью в полудрёме стук в дверь, Настя вскочила с кровати, побежала открывать.
— Сеня, — крикнула она громко, распахивая дверь.
На неё с порога смотрел очень высокий мужик. Он засмеялся как-то ехидно и сказал:
— Нет, не Сенька… Ярослав Лазаревич.
Настя сделала шаг назад. Хотела было закрыть дверь. Но мужчина смело шагнул внутрь, словно к себе домой.
Он быстро осмотрелся. В комнате было довольно светло. Всю ночь горели лампы. Настя боялась в темноте одна.
— Мужик дома? — поинтересовался гость.
Настя помотала головой.
— Это хорошо… — задумчиво произнёс Ярослав Лазаревич.
Словно хозяин, он подошёл к печи, подложил дрова.
Уставился на Настю. Как будто что-то ждал от неё.
На ней от страха не было лица.
— Чего застыла? — гость дёрнул головой. — Жрать давай!
Настя не сдвинулась с места.
Мужик повторил:
— Жрать давай. Долго просить буду?
— Нечего есть, — дрожащим голосом произнесла Настя. — Всё закончилось.
Ярослав стал открывать шкафы. С силой захлопывал двери обратно.
— Ты чё тут, святым духом питаешься? Или снег топишь на печи и пьёшь?
Он стал разглядывать Настю.
— А обрюхатилась от кого? — гость засмеялся, потом подошёл вплотную и сказал: — Мужик где? Ружьё где?
Настя помотала головой, попятилась назад.
— Где мужик? — гость орал так громко, что у Насти заложило уши.
Он схватил её за плечи, сжал и продолжал орать:
— Где мужик? Где ружьё? Говори, а не то…
После этих слов он вдруг побледнел, обмяк и упал прямо возле Настиных ног.
Стал дёргаться на полу.
Настя сделала несколько шагов назад.
Смотря на мужчину в конвyльсиях, плакала.
В ней сейчас боролись страх и желание помочь.
Настя поняла, что у гостя приступ, но не могла сдвинуться с места.
Он через какое-то время успокоился сам. Сначала хрипел, потом дыхание стало ровным.
Настя с трудом подошла к нему. Он вдруг дёрнул ногой.
Страх сковал женщину.
Но гость повернулся на бок и захрапел.
Настя не знала, что теперь делать. Бежать было некуда. Ближайший населённый пункт находился в пятнадцати километрах. Но там Настя никогда не была. Знала только направление, и то лишь по пути следования Ивана Ивановича, когда тот уезжал в райцентр.
На ватных ногах вернулась в свою комнату. Оделась потеплее, вышла на улицу.
Снег усилился. Засыпа́л глубокие следы гостя. Настя вышла за калитку. Следы уводили в сторону леса.
Вернулась во двор. Посмотрела на небо.
Дым из трубы изо всех сил старался идти прямо. Но ветер закручивал его в карусель, раскидывая клубы в разные стороны.
Возвращаться домой было страшно. Пошла в курятник, там забилась в угол.
Пока проходила мимо насеста, разбудила кур. Те недовольно кудахтали, но потом успокоились.
От запаха птичьего помёта Настю воротило.
Поначалу было тепло. Потом стало зябко.
Настя куталась в длинную медвежью шубу Ивана Ивановича. Но то ли страх заставлял её дрожать, то ли холод — она не понимала.
Как-то даже смогла провалиться в сон.
Проснулась резко от подступившего к горлу неприятного вкуса.
Не выдержала.
Куры тут же налетели, дрались, клевали друг друга.
Настя зажала рот и встала на ноги.
Зажгла лампу под потолком.
Выходить из курятника боялась. Щелей, чтобы посмотреть во двор, не было. Иван Иванович всё забивал войлоком, а бывало и в несколько слоёв. Говорил:
— Зима будет холодной. В три слоя набиваем войлок.
А в эту зиму набил два слоя.
Мысли бегали в голове хаотично.
— Жить в курятнике? Ждать, пока вернутся мои? Или идти в дом? А как идти к незнакомцу? Как? А может он умер?
Ни на один вопрос Настя не знала ответа.
Похвалила себя за то, что вчера оставила в углу курятника ведро с зерном. Насыпала курам. Те закудахтали, бросились на зерно.
— Тише вам, — шептала Настя. — Тише…
Сама взяла несколько зёрнышек, разжевала их.
Сильное чувство голода нахлынуло.
А потом опять неприятный утренний вкус.
Куры радовались Настиной беде. Опять наскакивали друг на друга. Побеждали сильнейшие.
— Дypы, — прошипела на них Настя.
Продолжение тут