А ведь забыл я, было дело, про эту песню! Ну, просто нет мне прощения. Это же – один из шедевров, который в далекой юности заставил меня присмотреться к авторской песне повнимательнее. А уж сколько раз это спето-перепето!
Правда, это такая песня, которую в концертах не поют почти. Костровая, посиделочная, кухонная – какая угодно, но не концертная. Конечно, автор-то поет непременно, да и ПНВ без этого не может обойтись. Есть еще БардВагон – тоже ребята любят тематические программы поиграть, и они, понятное дело, поют. Но серьезные взрослые исполнители почти никогда не включат без причины специальной эту песню в свои выступления. Могут на бис и по просьбе. Причем любой – нет, наверное, такого исполнителя, который не мог бы это сыграть и спеть, хоть его среди ночи подними и гитару сунь.
А почему, собственно? Так ведь происходит с любой из великих наших песен. Они в концертах почти не звучат. Дети поют и в своих концертах, и в конкурсах, а взрослые нет.
Тут нет парадокса. Не мной сказано, куда более мудрым автором – не трепли имя всуе. Да и чисто технически тут есть засада. При всей своей простоте, такую песню в концерте спеть почти невозможно. В концерте ведь нужно показать решение, новый взгляд. А зал не готов к новому взгляду на любимое. Почти никогда не готов. Зал любит традиционный взгляд, и традиционные варианты исполнения. Как у автора, или как у ПНВ – чтобы можно было подпевать тихонько.
Мне доводилось слышать очень классные и очень неожиданные при этом решения таких великих песен. Но это могут позволить себе единицы из исполнителей. Рома Ланкин, например, может. Но и он не злоупотребляет подобным. Он поет Снег Городницкого, но у него на всякий припасено два варианта – и традиционный, и радикально другой. Прежде, чем второй запеть, нужно убедиться, что зал это готов принять. И это более чем правильно.
Поэтому для сегодняшнего выпуска Зимних песен о главном я выбрал просто авторское исполнение. Обратите внимание, там пару раз мелькает лицо ведущей передачи, и режиссеры на все 100 правы, что не показывают это лицо чаще – отвлекает и вносит диссонанс. Даже такая, казалось бы, незначительная деталь. А что поделаешь – классика! Да еще всем классикам классика!
А ведь, если честно, авторское исполнение не соответствует авторскому же написанию. Это же очевидно – необычайно нежное и такое проникновенное послание любимой сквозь завесы снежные, сквозь время и расстояние – все это не предполагает такой суровости и брутальности, какая звучит у Городницкого. Так ведь любимым не пишут, так с ними не говорят, так в любви не признаются. Понятно, почему так получилось – Городницкий и сам об этом прекрасно написал в своей книге «След в океане», да и на концертах об этом рассказывает частенько. Просто юному Алику Городницкому пришлось убить в себе скромного и щуплого еврейского мальчика с грустными глазами и тихим голосом. Тундра, в которую его занесло сразу после института для таких не оставляла ни малейшего шанса на выживание. Нужно было быть сильным, мужественным, брутальным, как сейчас говорят, нужно было нахально переть на зэковский нож или даже пистолет, нужно было так измениться почти мгновенно, что это уже осталось навсегда.
А щуплый и скромный еврейский мальчик не умер, он притаился где-то очень глубоко в душе и нет-нет да и надиктует что-то вроде «Милая, что тебе снится». Но до бумаги этому мальчику мужественный Александр Моисеевич еще позволяет добраться, а вот до микрофона уже ни за что.
Именно такого мальчика нашел в этой песне Ланкин, его и показал. Это лучшее решение этой песни, очень правильное, но настолько непривычное, что я его ставить не буду. Оно правильное по смыслу, но совершенно непригодное для аудитории. И это – некоторая проблема любой из наших великих песен. «Милой моей» Визбора куда хуже еще пришлось, и судьба у нее сложилась сложнее.
Да! О главном рассуждать сегодня не стану. Величие не требует аргументации. Оно просто очевидно.