Каждый раз на ярмарку Фома брал всё своё семейство. Запрягал единственную лошадь, старую заезженную клячу, грузил полную телегу тыкв, сверху прямо на них сажал сыновей. Сыновья ехали с ним уже третий раз, и всё равно глядели кругом почти не мигая, ошалевая от любопытства и напоминали ему двух совят, которых он намедни видел в лесу. Жена же с ним ездила всегда, хоть и морока была оставить хозяйство на два дня без присмотра. Спасибо соседке, она никогда не отказывала курам задать, да корову обиходить. За это они привозили ей с ярмарки гостинцы да платки нарядные.
Жил Фома небогато, хоть и работал усердно, не отлынивал. В крепостных не числился, но каждый год нанимался к помещице на сборе урожая, чтобы подзаработать. В этом году и свой урожай удался, тыквы были спелые, крупные, с толстой кожурой. Такие должны хорошо на ярмарке раскупить.
Ехали долго, сыновей сморило, растрясло. Фома покосился на жену. В радостном предвкушении она не выказывала признаков усталости. Худое костлявое лицо её было озарено мечтательной полуулыбкой. "Небось об обновке мечтает, — снисходительно про себя подумал он. — Да и то, бабам обновка завсегда радость." Так они и сидели рядом молча всю дорогу, оба одинаковые, худые да длинные.
На ярмарке дети встрепенулись, ожили, снова с любопытством заозирались по сторонам. Фома распряг кобылу, выставил телегу как прилавок. Встать удалось в хорошем месте, бойком. К вечеру продал всё подчистую. Теперь можно было и пройтись по ярмарке, поглядеть на скоморохов, на бои кулачные, детям леденцов купить, жене сапоги. А утром уж и домой пора будет. Настроение было приподнятое, деньги за пазухой в тряпице грели душу.
В такой эйфории он и столкнулся буквально с каким-то толстым мужиком, да уж потом разглядел в нем Сеньку Чубчика. Правда, чуба у него уже не было, а на месте чуба была лысина, да и Сенькой уже было его не назвать: раздобрел Сеня пуда на два.
— Ба! Сенька! Не признал меня? Да уж и я тебя не сразу признал! Фома я, ну! Мы с тобой у барыни нашей и на посевной и на сенокосе сколько отбатрачили!
— Фома! Ну привет-привет! Дай обниму тебя что ли. Сколько лет не виделись, уж с десяток поди. Ну, дай я на тебя хоть посмотрю!
После объятий Сенька отстранил его от себя, держа за плечи:
— Да ты совсем не изменился, совсем засох только, скоро за оглоблей прятаться будешь. Ну, Фома, вот так встреча! Дай еще раз обниму!
Фома оглянулся. Жена и дети стояли позади и с робкими ошеломленными улыбками глазели на Сеньку. Тут и Фома присмотрелся. На Сеньке был нарядный кафтан, сапоги блестели новенькой кожей.
— Сенька, да ты в люди выбился, я погляжу. Никак приказчиком устроился?
— Бери выше, - усмехнулся Сеня. - Лесом торгую, деньги в свой карман кладу, ни перед кем отчёта не держу.
Взгляд у Фомы стал стеклянный.
— Ну, Семён, запамятовал я как по батюшке вас, высоко взлетели.
— Да ну, ты что, какой я тебе Семён Егорыч, мы с тобой из одной тарелки на сенокосе ели, да одним зипуном прикрывались. Пойдем, пивом угощу тебя. Как же я рад тебя видеть! Помнишь, как пожар на конюшне тушили? Ты меня тогда в последнюю секунду из-под балки вытащил.
— Да как не помнить, Семен Егорыч! Вы тогда все рвались лошадь любимую барыни нашей из огня вывести.
— Не выкай ты мне, с чего взял выкать, — Семен перевел взгляд за спину Фомы. — А это кто? Поди жена твоя? Обзавёлся семейством и молчит! Представь же нас, чего стоишь столбом?
Фома оглянулся. Улыбки с лица семейства спали, теперь они глядели на Семёна почти со страхом. Шутка ли, из простых однодворцев человек в коммерсанты выбился!
- Жена моя, дети... вот..., - язык прилип к нёбу. - В Малаховке проживаем, скотина у нас, надел земельный, тыквы... вот.
Сенькино лицо поскучнело. Вежливо шаркнув ногой в сторону почтительно замершего семейства, Семён Егорыч круто развернулся на каблуках и исчез в ярмарочной толпе.
Фома с женой и детьми еще долго смотрели в то место, где скрылся коммерсант, ощущая гордость от знакомства с таким большим человеком.