«Декабрьское заспанное солнце висело слепящим пятном над серой блочной 9-вятиэтажкой. Если бы я была художник. То на специальной акварельной бумаге навозюкала, наляпала, наполосовала увиденное в зимнем дне. Молчаливое безучастное небо - в пустотах цвета, белёсостях, замывах, невнятных атмосферных геометриях. В небрежных затемнениях и затираниях. Замощённое чьими-то непролазными заботами, оплаканное бедами, оговоренное, забытое. Я бы одухотворённо по мокрому текла сине-чёрным - в память о пережитом. Белила - до свистяще белого! - то самое место. Для не виденного - ненавиденного! - солнца. Окружала бы локацию амурами чувств, отводила бы лишнее от светила такими тоооонкими полосочками-перьями. Будто бьёт оно всё же лучами и греет нас. Вырисовывала тёмно-серым облачности - но не тучами, какие зимой тучи!.. Чуть выше домовых антенн гейнсборо и дымчато-синим лепила призрачные овалы будущей весны. Типа, надуваются, пыжатся счастьем предновогодним, думают о будущем..
Но я - женщина пишущая. Надежда Лохвицкая - ап! Все «пишущие женщины» - немножко Тэффи.) Они валят буквы в торопливых зарисовках ежедневников. Вычерчивают аккуратное в долгих обстоятельных письмах. Со слезой давятся печалями в дневниках сердечных. С ангелочками на полях, от руки, как умеют..
Они воспринимают речь - как набор средств передать грустинку и «налетевшее». Ижицы складываются в слова, слова в предложения. Предложения - в жизнь. Они так живут, это их средство ваять мир. Воздействовать на него, защищаться, любить..
****
В свитере оверсайз она выглядела нелепо. Словно бабушкину кофту надели на огородное пугало. Она была слишком тщедушна, худа - до костлявого. Весь эффект «вещи на вырост» портился. Я не знала, хорош ли сам свитерок - я не могла подойти ближе, пощупать, присмотреться. Но даже, если он был дорог это положения не меняло. Она вертелась, кривлялась, привлекала внимание.. Задирала руки до уровня плеч, выделывала «арабески». И всё равно была неинтересна. Скушна даже..
Я смотрела на неё издали, попивала «Апероль Шприц» и размышляла. Давно-давно я желала ей собственного довольства. А теперь думала, что на самом деле желала лишь собственного же спокойствия. Её, удовлетворённой жизнью, я не представляла. Такие всегда в жажде, всегда им мало. Она и нынче вертела задом, как оголённая на портовой площади проститутка. Которую и задаром взять никто не хочет. Чему тут быть довольной!
Публика будто не замечала «аневризмы», выросшей на здоровом теле общества. Или и общество было таковым?. Почему-то хотелось подойти, приобнять жалостливо за колкие лопатки и прошептать в ухо: «Девочка, уймись. Не позорься!» И одновременно подогревалось - наливалось жаром - желание посмотреть, чем всё кончится. Музыка звучала далеко, глухо, перебиваемая разговорами. А она продолжала вращаться внутри своего свитерка, казалось под музыку внутреннюю. Слышимую, а может и сочиняемую, только ею. Ритм был размазан, окончания музыкальных фраз невнятны - впрочем, как и всё в ней!
Кто-то сказал: «Глядите!.» Сказал громко и неожиданно. Народ всполошился и поскакал вон из помещений, на улицу. Там начинался салют. Толкаясь и смеясь в дверях, люди мгновенно забыли предыдущие - крайней минуты - новости. Стёрли уже устаревшие изображения в памяти. И устремились ко впечатлениям свежим..
Я вышла последней. Поставила бокал опорожненный на стойку. Дожевала дольку апельсина. И побрела смотреть действо.. На выходе, обернувшись, увидала - как она поникшая недоумённо оглядывает уже пустой зал. Руки упали безвольно вдоль тела. Мешковатый грязно-серый пуловер опутал грудь и пучился на животе. Она была не просто жалка - она была повержена..
Факир дунул на ладонь и свечение исчезло. Кролик остался жить в котелке. Длинная пёстрая ленточка замоталась в клубок и застряла в рукаве поношенного пиджака. Фокусы кончились и цирк уехал!. Ей было этого не видно, она всё ещё слушала безумный граммофон, где-то у себя в мозгах...»