Визит вежливости

Денек выдался погожий, и Иванов пошел бить морду Сидорову.

В приемной красивые молодые сотрудники крепко взяли Иванова за локти, а стройная молодая сотрудница объяснила: не надо, голубчик, здесь учреждение, идите себе на улицу и резвитесь там, сколько влезет.

А упрямый Иванов мотает головой и, тщетно пытаясь выброситься из пиджачка, орет:

— Пустите, гады, пустите хоть на десять секунд, я ему мигом рыло расквашу!

Но не пускают Иванова и даже наоборот — локти к затылку подтягивают.

— Кого шумим-то? — интересуется вышедший из кабинета Сидоров.

— Да вот, — разводит руками стройная молодая сотрудница, — мужчина что-то гусей гонит, волнуется. Прямо как маленький.

— Ох, подлецы, руки выдернете! — хрипит Иванов.

— Довольно, — морщится Сидоров, — отпустите его, не резиновый же.

Сотрудники удивляются, но отпускают.

— Что угодно? — серьезно спрашивает Сидоров у Иванова.

— Иванов я, — гордо заявляет Иванов, — или не помнишь, черт рыжий, как за одной партой сидели?

— Да, да, — теплеет голос Сидорова, — вы та самая чернявая девочка с тощенькой косичкой? Как нас меняет время...

Иванов рассвирепел:

— Я тебе покажу девочку, — стонет, — такую девочку покажу, крыса ты кабинетная...

Красивые молодые сотрудники Иванова резво обнимают.

— Не особенно усердствуйте, — приказывает Сидоров и жестом Иванова в кабинет приглашает.

Сидоров упитанный, а Иванов поменьше ростом и сухонький. А у молодой стройной сотрудницы такие ноги...

— Ну, — говорит Сидоров, закрыв дверь, — бей.

Иванов смутился:

— Чего ж так сразу? Я так сразу людей не бью. Надо принять — граммов двести.

И достает бутылку водки из кармана.

— Извини, — говорит после некоторой внутренней борьбы Сидоров, — у меня тут стакан только один предусмотрен. Для чая. В смысле, я из него сегодня чай пил.

— Ничего, — отвечает Иванов, — из одного будем.

И достает из кармана две конфетки.

Врезали, одним словом. Вспомнили то, другое: директора школы, царствие ему небесное, хороший был человек, хоть и жлоб; ежика в живом уголке, что от чумки сдох, вспомнили — земля ему пухом... Вспомнили, как Леше Купареву на картошке глаз выбили.

— А что злой-то такой пришел? — спрашивает Сидоров, когда бутылку прикончили.

— Да так, — сконфузился Иванов.

— Давай выкладывай, — велит Сидоров, — что у тебя?

Подвал затопило? Или инвалидность не дают? Или — вообще?

— Вообще, — застенчиво отвечает Иванов. — Обидно стало: я — Иванов, а ты — начальник жизни. Что-то неправильно...

— Понятно, — вздыхает Сидоров. И, побарабанив толстыми пальцами по красивому столу, сердито кричит:

— Лена! Двойную дозу!

И стройная молодая сотрудница мгновенно приносит две чудесные бутылки коньяка, бутерброды и лимон, тоненько порезанный.

— А жаль, что ты не инвалид, — говорит Сидоров, налив полный стакан, — мы тут для них новые льготы предусмотрели.

— Не-ет, — задумчиво отвечает Иванов. У меня не то. У меня — вообще. Обидно...

— Понял, — кивает Сидоров. — А помнишь, как мы биологичке лягушку в журнал засунули и раздавили?

— Помню, — говорит Иванов. — Она потом по тридцать третьей уволилась. Не лягушка, я имею в виду.

И они пьют из своего единственного стакана на брудершафт.

— А потому мне обидно... — начинает Иванов.

— Да понял я, понял, — кривится Сидоров. — А помнишь, мы к ботинкам зеркальца привязывали и девчонкам под юбки заглядывали?

— Помню, — улыбается Иванов. — Лимон у тебя какой-то сильно кислый. Как редька.

Коньяк почти закончился.

— А Митьку Кукишева помнишь? — медленно спрашивает Сидоров.

— Не помню, — долго отвечает Иванов.

Но Сидоров как был любопытным, так и остался.

— А меня помнишь? — спрашивает. — Или себя?

— Меня помню, — признается Иванов. И огорченно добавляет:

— А себя нет.

— Лена! — кричит Сидоров.

... Вспотевший шофер прислонил Сидорова к двери, позвонил и исчез.

— Скот, — сказала жена и наотмашь ударила Сидорова толстой книгой.

... Пока жена стаскивала с Иванова ботинки, он тихо бормотал:

— Ходил сегодня Сидорову харю чистить. Под орех разделал мерзавца.

“Отчаянный он у меня”, — подумала жена Иванова и погладила мужа по ноге.