Тень от дерева двигалась медленно. Мельников приметил для себя на желтом песке хвоинку напротив муравейника и загадал: когда тень дойдет до нее, все будет кончено. Получалось, что как ни медленно ползла тень, времени оставалось мало. Мельников уже чувствовал, как немеют крепко перевязанные руки.
Он решил вспомнить самое хорошее, что случилось в его жизни. Мысль перебегала со студенческих посиделок на поездку к морю после выпускного, на день свадьбы, потом назад — куда-то к бабушкиной печке с раскаленными углями внутри, ухватом и дрожжевым тестом в красном пластиковом тазу. Мысль металась, как белка в горящем лесу: везде было жарко, душно, невыносимо. Верховик быстрее белки. Единственное спасение — прыгнуть вниз и добежать до просеки: в место, которое раньше вызывало лишь чувство тревоги и незащищенности. Вниз, в сторону, часть пути противоходом и, вот он — спасительный коридор с провисшими, под собственной тяжестью, проводами высоковольтной ЛЭП: гудят под напряжением сталеалюминиевые жилы. Мельников не сразу сориентировался в этом пространстве. Когда он попривык, из леса напротив вышли двое — мужчина в брезентовой куртке и мальчик в джинсовом костюме. Оба несли корзинки. Мельников догадался, что мужчина — его отец. Этого, конечно, быть не могло: отец умер три года назад. Двое приблизились и оказалось, что мальчик это он сам, Мельников. Отец грыз травинку. Мальчик попросил пить. Мельникова они не замечали. Отец открутил крышку армейской фляжки, крышка повисла на цепочке. Мальчик пил по-бедуински, не касаясь губами края фляжки. После отпил отец. Они сели в тень. Отец потянулся к корзине и вынул яблоко. Пока мальчик его ел, отец достал из куртки нож. Погладил гладкую деревянную поверхность рукоятки с мраморным узором, обнажил лезвие, воткнул нож глубоко в землю. Затем встал и начертил носком кроссовка круг. Глянул на мальчика, приглашая сыграть в ножички. Тот поднялся, бросив огрызок в траву, и первым бросил нож, оттяпав себе две трети круга. Отец продолжил. Через минуту отец стоял, как цапля, на одной ноге; в конце концов, он потерял равновесие и упал. Отец сложил нож, а затем протянул его мальчику — бери. Мельников ощутил радостное волнение, в глазах защипало, чего с ним не случалось с детства. Мальчик побежал вперед, отец догнал его с корзинками в руках, а Мельников не смог, сколько ни старался. Верховик быстрее белки. Мельников пытал память: где и когда он оставил нож? Помнил, как в общаге открывал им тушенку, а в походах резал ивовые прутья. А потом снова душно и ничего не разглядишь.
Мельников бросил взгляд на песок. Один глаз затек, но второй еще видел, хотя его заливал пот. Хвоинки на прежнем месте не было. Бригада муравьев тащила ее к высокому муравейнику. Они мешали друг другу, перебегали с места на место, но хвоинка двигалась. Казалось, что ее ход никак не связан с маленькими насекомыми и плывет она сама по себе, увлекая за собой муравьев. Хвоинка сбежала, а он — нет. Мельников попытался усмехнуться, но во рту был кляп из вафельного полотенца, о который вытирали масляный щуп. Характерный вкус напомнил Мельникову о том, сколько казенного масла и солярки они продали по-дешевке из гаража. Тонны, вытекшие нефтяной рекой через дыры в карманах: легкие деньги тратили сразу и считалось чуть ли не грехом их копить. Но теперь не до философии. Единственная причина, по которой Мельникову не на кого рассчитывать — глупость: он уехал, никому не сообщив. Чекмарев позвал его подзаработать, сказал, что заприметил в лесу бесхозные медные силовые кабели. Собирались выдвинуться засветло, а вернуться в темноте. Почти все погрузили в машину, шли через лес последней ходкой, и тут Чекмарев дал ему под дых. Мельников хотел заорать, но из-за боли не смог набрать воздуха. Мельников двинул пару раз Чекмареву, но тот был сильнее. Чекмарев ушел к машине, нашептывая скороговоркой: «Подожди, дорогой, подожди, ножовочку принесу». Он поглядел перед уходом на Мельникова отстраненно: так мастер оглядывает заготовку. Как-то зимой с дедом в деревне Мельников пилил заледеневшее коровье стегно. Получился ровный срез мясных волокон и косточки посередине. Мельников вспомнил запах свежего мяса и едва справился с подступившей тошнотой. Хотелось пить. Утром Мельников набирал воду в пластиковую бутылку из-под «Черноголовки». Он бросил ее в багажник шестерки и теперь пытался вспомнить: лежала там ножовка или нет?
Веревки, которыми стягивали ворованный кабель, Чекмарев затянул на руках мастерски. Чекмарев имел странную привычку обвязывать веревки вокруг торса. Никогда раньше Мельников не видел такого способа. Деревенский мужик, забираясь на крышу, набирает полный рот гвоздей — шляпками внутрь. А этот по одной быстро выуживал веревки из-под рубахи: хватило на медный кабель, на руки, на ноги, и, видимо, осталось еще. Мельников перевернулся несколько раз с боку на бок; понял, что никуда он так не укатится от Чекмарева и остался лежать возле муравейника. Он перебирал в голове причины, по которым Чекмарев мог так себя вести. Однажды Мельников не отдал ему тысячу рублей, но они договорились в курилке на следующей пьянке. Мельников две недели тому назад подвозил домой Людмилу — жену Чекмарева. Но Людмила не поражала красотой и фигурой. Он помог ей донести тяжелые сумки до квартиры и только. Сам Чекмарев всегда вел себя спокойно, занимал до получки и любил баловать конфетами «Баунти» внучку диспетчера. Правда, однажды Мельников видел, как Чекмарев внимательно разглядывал голубя на асфальте в автобусном депо, где они работали вместе. Чекмарев переехал его, возвращаясь с рейса, и Мельникову показалось тогда, что тот специально не притормозил. Но выводов Мельников не сделал. «Господи, неужели из-за меди? — замер Мельников, — ведь тысяч двадцать там, не больше. Господи, да пусть хоть вся достанется ему!». Сейчас Чекмарев вернется и Мельников скажет, что не нужна ему никакая медь и ни одна собака на этой круглой земле никогда ничего не узнает.
Тень от дерева дотянулась до ноги Мельникова, муравьи с хвоинкой давно уползли. Мельников прикинул, сколько до машины и назад. По всем расчетам Чекмарев должен был вернуться, но он не возвращался. Вдалеке послышались звуки автомобиля. Старую шестерку Чекмарева давно надо было сдать на металлолом, она заводилась после десяти секунд вращения стартера и рычала, как трактор. Мельников был уверен, что это не она. Потом послышался знакомый звук стартера и рев шестерки. Мельников вслушивался: звуки автомобилей удалялись.
Все, что он мог — перекатываться с боку на бок. Правый бок болел. Мельников никогда не ломал ребер и впервые столкнулся с такой болью. Мельников долго переворачивался, двигаясь в сторону дороги. Мельников не молился, но твердил про себя, что ему хватит сил и что по дороге кто-нибудь обязательно поедет. Молиться Мельников не умел. Однажды мать привела его в церковь, где пожилая свечница отчитывала их, объясняла, как писать записку об упокоении, а он смотрел по сторонам и увидел, что у богородичной иконы на коленях стоит здоровый лысый мужик. Мужик крестился и бил поклоны. Но не это поразило маленького Мельникова, а то, что к подошве мужика прилип раздавленный таракан. Став старше, Мельников пару раз заходил на крещение друзей, но неуютно чувствовал себя в храме и с облегчением покидал его.
Мельников выкатился на проселок, хватая воздух ртом. Когда он пришел в себя, сердце колотилось, бок ныл, песок лез в глаз. Нет. Сил не хватит. Он перевернулся на спину, вскрикнул, перевернулся назад. В колее лежала раздавленная бутылка, о крупный осколок которой он порезался. Мельников подтянулся, пристроился так, чтобы острие доставало до рук, и попробовал надрезать веревку. Руки затекли, но второй порез и кровь он почувствовал сразу. Передвинулся и потихоньку стал водить связанными руками вверх и вниз. Веревка поддалась быстро, как поддается любая веревка без слабины. Мельников опять опрокинулся на спину, положил руки на живот. Когда он перетерпел боль от вернувшейся чувствительности в руках, вынул кляп, нашарил осколок и разрезал веревку на ногах. Переждал вторую волну боли, поднялся и пошел в сторону города.
Мельников вышел на трассу и обернулся. Темнело. Мимо, не притормаживая, проехало три машины. Мельников шел и шел. Завибрировал телефон. Перед тем, как ответить, Мельников подумал, что на месте Чекмарева, сразу бы забрал телефон. В трубке прокуренным голосом хрипел лейтенант из отделения полиции на Синюшиной горе. Спросил, знает ли он Чекмарева Павла Андреевича? Услышав утвердительный ответ, поинтересовался, по какому поводу они созванивались сегодня утром? «А что случилось?» — перебил Мельников. Лейтенант ответил, что Павел Андреевич сорок минут назад повесился в отделении полиции, куда был доставлен за воровство медного кабеля. Мельников сразу вспомнил, как Чекмарев доставал веревки из проема рубахи. Лейтенант повторил свой вопрос про звонок, и Мельников спокойно ответил, что Чекмарев звал его на рыбалку, но он отказался, потому что накануне упал с крыши на даче. Лейтенант пожелал хорошего вечера и повесил трубку. Мельников сорвал травинку, засунул ее в рот и снова пошел. Он подумал, что ему не помешает осторожность: позади чернел лес, в котором взяли Чекмарева.
Через десять минут показались огни. Остановилась серая газель, за рулем сидел крепкий таджик. Мельников сел рядом, газель тронулась с пробуксовской. Мельников молчал и не знал, куда деть руки, чтобы не тревожить места порезов. Салон газели был заставлен коробками и мешками; пахло яблоками, и ничего Мельников не хотел теперь больше, чем съесть одно из них. Таджик на долгом светофоре протянул руку в темноту салона, взял крупное яблоко, протянул Мельникову и, широко улыбаясь, сказал: «Угощайся. Бери целиком, не жалко». Мельников повертел яблоко, разглядел со всех сторон и с хрустом надкусил.