Обет молчания. Еврейская мама и советский народ
У Любы часто по поводу и без собирались гости. Отсмеявшись над очередным анекдотом, Люба поворачивалась к нам и напоминала:
- Что дома слышишь, в школе не повторяй!
Под тот же запрет попали латвийские родственники. А ведь мама с папой и пятилетней Машей их навещали и снимали флигель в маленьком рыбачьем посёлке по соседству с их дачей.
Латвия Машу ошеломила: песчаные дюны в сосновых иглах, холодное серое море, мелкое до горизонта, гротескные деревянные скульптуры в Рижском музее и взбитые сливки с шоколадом в приморском кафе. Папа читал, глядя на заросли вереска:
- Из вереска напиток
Забыт давным-давно,
А был он слаще меда,
Пьянее, чем вино…
Тамошняя бабушка Раиса Сауловна приходилась Любе какой-то дальней кузиной. Она помнила Любиного папу:
- Когда дядя Абраша приезжал в гости, - говорила Раиса Сауловна, - он любил, чтоб на столе непременно стояла водочка, а на закуску - селёдочка, вся в колечках лука и помидоров.
Глядя на Машу, она приговаривала с улыбкой:
- Хороша Маша, да не наша! - имея в виду светлую масть.
Местные жители, кажется, с ней соглашались: не наша. Когда мама с папой обращались к ним на улице, прохожие проходили мимо, не реагируя. Маше объяснили:
- Нас тут не любят.
И маленькая Маша недоумевала: за что их, таких хороших, не любить?
Перед отъездом Маше надарили подарков, и среди прочего - пузатенькую, крохотного формата книжку латышских народных сказок, которая хранится у нас по сей день. Было весело знать, что у нас такая большая семья, и она так щедро рассыпана по свету.
Внезапно родственники исчезли. Люба с ужасом сообщила:
- Они уехали ТУДА!
Любе и папе грозили неприятности по партийной линии, и потому родня исчезла из Любиной записной книжки и из разговоров.
Тема гипотетического отъезда вспыхивала довольно часто. Семейный балагур дядя Яша М. потешал публику стихами собственного сочинения:
- Сара, Мойша и Рахиль
Уезжают в ИзраИль…
Израиль с Любой никак не ассоциировался. Люба была человеком без национальности - то, что на уроке обществознания называлось “советский народ”. Она не знала ни языка, ни веры, ни обычаев предков. О национальности свидетельствовали стереотипные вторичные признаки: запись в паспорте, характерный нос и сумасшедшая, доходившая до самопожертвования, материнская любовь. Когда Любе уже поставили диагноз, настойчиво рекомендовали обследоваться и запрещали солнце и жару, она плюнула на советы:
- Надо малышей к морю свозить! - оздоровление детей ценилось выше собственного здоровья.
Отъезд советских людей за рубеж Люба сурово осуждала, приравнивая к измене Родине:
- Государство их выучило, а они предали!
Она ещё готова была простить, если родине изменяли со страной соцлагеря, но питала к прочим странам недоверие. Они были, может, и хороши, но не наши.
Другое дело загранкомандировки. Они повышали статус всей семьи и расширяли горизонты. Однажды мы застали Любу погружённой в изучение толстенного географического атласа:
- Серёжка написал, что ушёл в Круиз, - объяснила Люба. - Вот я и ищу, где этот Круиз.
Любы уже не было, когда её потомки разъехались по миру. Если б Люба дожила до этого массового исхода, она бы не противилась, потому что всегда принимала сторону своих детей. Может, и сама ушла бы в круиз. Уехавшие потомки выучили языки, переняли обычаи, встроились в новую жизнь, но изредка нет-нет да и всколыхнётся с обеих сторон давнее недоверие.
Начало истории можно прочитать тут.
Будем рады видеть вас нашими подписчиками)