За каждый светлый день иль сладкое мгновенье
Слезами и тоской заплатишь ты судьбе... Михаил Лермонтов
Начало событий — семидесятые годы…
Оля развелась с мужем очень давно, лет сорок назад.
Она обрела свободу и избавилась от «этого урода», от которого её тошнило, но ей о ч е н ь н у ж н о было удержаться в Москве, и тут подвернулся противный Валерка: глазки маленькие, узкие губы, роста небольшого, щуплый, совсем не богатырь, разговаривает тихо, не перечит — словом, тряпка.
Однако его все уважали — за честность и порядочность. Но для Оли главное достоинство Валеры — это отдельная двухкомнатная квартира в Москве, хотя и на первом этаже, в старой кирпичной пятиэтажке.
Уважали участкового Валеру потому, что он следил за порядком, навещал неблагополучные семьи, деликатно, но вмешивался в семейные дела, кого-то заставлял работать или учиться, кого-то мирил; если надо, угрожал «приводом в отделение», находил подход к последнему забулдыге — и кто-то перестал избивать жену, колотить сына, орать на пожилую тёщу или свекровь.
Несмотря на молодость и незначительное звание (всего лишь младший лейтенант), Валерий Александрович стал авторитетом и примером для граждан.
Невзрачный, «серенький» Валера и «на гражданке» носил серый костюм, серый галстук. Он совсем не был похож на Принца из детской мечты Оленьки или хотя бы на тех парней, которые вились около неё, — рослые, уверенные, мускулистые.
…Оля выросла в южном волжском городке, считалась первой красавицей; она снисходительно позволяла себя провожать, угощать мороженым и конфетами, часто гуляя по набережной в окружении свиты парней, которые, стараясь добиться её расположения, не дешевили, ублажая подружку с расчётом особого к себе внимания.
Она понимала, что приличных «кандидатов» в её свите нет, но почему бы не воспользоваться их угощениями и подарками? Оля одинаково ровна со всеми, но каждому казалось, что она благоволит именно ему. Между собой они по-товарищески честно оставляли за Олей право её собственного выбора.
Оля, награждённая природой стройной фигурой, роскошными вьющимися каштановыми волосами и в цвет им карими глазами, действительно хороша. Она позволяла ребятам любоваться собой, вскакивая на парапет фонтана в сквере и шутливо, хохоча, обрызгивала их из ладоней, сложенных лодочкой. При этом её розовое ситцевое платье в белый горошек развевалось от ветра, как парус, и облегало стройные ноги в белых босоножках.
Так прошёл год, и Оленька решила, что приволжский городок — не для неё; школьные подружки уезжали в столицу — за высшим образованием. А она что, хуже? Наоборот, стоит ей только появиться в каком-нибудь столичном вузе, как она, конечно, произведёт фурор и своей внешностью, и, конечно, незаурядным умом. Потому что мир принадлежит ей, все должны ею восхищаться, и в огромном городе она обязательно встретит того, кто будет от неё без ума и у которого есть всё заманчивое: прекрасная просторная квартира, белая шикарная машина, как в заграничном кино, на которой Принц будет катать свою принцессу…
В общем, чёрте что было в Олиной красивой головке, но избалованность и привычка быть первой сделали своё дело: она решительно поехала в Москву за дипломом о высшем образовании, сделав первый шаг и в карьере, и в поисках Принца.
В Москве проживала Олина то ли двоюродная тётка, то ли троюродная сестра, и та, конечно, будет счастлива её принять.
Тётка действительно проживала, оказалась довольно молода и одинока. Удивлённая неожиданным приездом провинциальной «племянницы второго мужа третьей сестры четвёртого брата», быстро раскусила Олю, её бредовые идеи, сразу дала понять, что «живи пока, но заботься о себе сама, я тебе не прислуга». Несколько огорошенная Оля растерялась было, но её изворотливый ум подсказал ей, какой ключик подобрать к своей «семиюродной» молодой тётушке.
Надо было действовать: скоро август — время вступительных экзаменов, тётушка посоветовала юрфак, потому что будущее за юристами: чистая работа, хорошие оклады.
Оля игнорировала шепотки в кулуарах института о «двадцати двух человеках на место», её это не касалось, она несомненно поступит!
Её не волновали закаты над Москвой-рекой, аромат цветущих лип на бульварах, расклеенные всюду афиши театров, концертных залов, шумная толпа, бестолково снующая по Садовым, по Бронным, Арбату. Её больше волновало — какое впечатление она производит на прохожих своей обворожительной красотой? Очереди в кинотеатр «Россия» на премьеру фильма её волновали меньше, чем очереди в ГУМ или ЦУМ: на что теперь столичная мода? какие цвета? — это будет полезно, когда она будет учиться на юрфаке и поражать всех не только красотой, но и модным платьем.
Как ни странно, но Олечка не задумывалась о том, где брать средства на наряды, причёски, туфельки. Она была уверена, что всё это возьмётся само по себе, из ниоткуда, пока её всё-таки обеспечивает тётушка, а там видно будет.
И вот настал день, когда в одно мгновение рухнуло всё. Оля тупо стояла у стенда со списками новоиспечённых студентов, упрямо ища в них свою фамилию… Её не было!!! Снова и снова искала — нету!
Закусив губку, часто дыша от гнева, досады и злобы неизвестно на кого, она заметила старенького профессора, вышедшего из библиотеки. Шаркая, не глядя по сторонам, присогнувшись, он направлялся по коридору, где и нагнала его Оля. Она вспомнила, как этот старый чудак на вступительном экзамене умильно глядел на неё.
— Профессор, — сладко улыбаясь, Оля притормозила шаркающий ход старичка, — профессор, дорогой, почему-то в списках поступивших нет моей фамилии. Я наверняка поступила, просто, наверно, забыли напечатать, да? Вы бы не могли похлопотать, а?
Оленька была само очарование; кокетливо откинула ладонью за плечо волосы и побледнела, когда услышала сухо-вежливые слова учёного мужа:
— Сударыня, я Вас хорошо помню. Вы прелестны, но науке требуются прежде всего жажда знаний, даже в некотором роде отрешённость от мира, — поглаживая короткую бородёнку, профессор продолжил:
— На то и существуют экзамены, сударыня, чтобы безошибочно определить тех, кто действительно достоин звания студента. Голубушка, я от души желаю Вам успеха, больше занимайтесь, и в следующем году…
Не дослушав, Оля, мысленно посылая старикашке «дурака» и «чёрта лысого», побежала прочь по широкому коридору так стремительно, что ей уступали дорогу, оглядываясь.
А она, впервые униженная, остановилась у окна, рыдала, закрыв лицо ладонями, пока не услышала встревоженный и ласковый голос:
— Девушка, милая, что случилось? Наверно, «провалилась», да?
— А тебе какое дело?
— Я не могу видеть, как плачут. Я могу чем-нибудь помочь?
Оля ладонью утёрла мокрые щёки:
— Можешь. Пусть мою фамилию внесут в списки поступивших!!!
— Я так и понял. Есть только две категории абитуриентов — те, кто плачут, и те, кто смеются. Тебе не повезло в этот раз, но ведь тяжело бороться за место, на которое претендуют два десятка страждущих.
— А ты — тоже?
— Нет, я уже на третий курс перешёл. Но тоже поступил не сразу.
Так они познакомились — Оля и Валера. Не сказать, что Оле это знакомство было в радость.
«Вот уродец-то, а ведь поступил», — а вслух спросила:
— А ты москвич?
— Москвич, один живу.
«Один», — смекнула Оля, посморкалась в платочек, бегло оглядела Валеру, убедилась, что он совершенно ей не подходит, но может пригодиться.
— Ну ладно. Ничего, я ещё вернусь сюда… И тогда я им всем покажу! Мы ещё посмотрим!
Валера рассмеялся, поняв по-своему её угрозу:
— Вот это правильно! Не сдаваться, заниматься ещё больше, добиваться своего.
«И этот, как профессоришко, туда же — заниматься, заниматься! Причём здесь учёба? Главное — диплом получить, а дальше посмотрим», — ей полегчало. Она не привыкла унывать.
А Валера уставился на Олю, поражённый её яркой красотой, плавностью движений, грацией… И когда она сказала: «Ну всё. Я пойду», равнодушно повернувшись к нему спиной, — он испугался, что потеряет её и никогда не увидит. Он не просто испугался, он вдруг понял, что полюбил. Не влюбился, не втюрился, а именно полюбил, толком не зная Олю.
Валера, несмотря на свою профессию, только на службе казался строгим, даже грозным, на самом деле он был раним и вообще — «тонкая чувствительная натура», что редко свойственно мужчинам.
Оля, как ему показалось, — отзывчивая и сильная девушка, просто она расстроилась, потому что её привлекает эта профессия, а значит, что у них общие интересы, она — правильный человек, а именно это более всего ценил Валера.
— Оля, а ты где живёшь?
— Да у тётки, и теперь после провала она меня наверняка прогонит, а домой с позором я не вернусь!
— Оля, какой же это позор — не поступить? Не всем же и не сразу везёт. — Валера вынул из папки блокнот: — Вот тебе номер моего телефона, домашний и рабочий. Ты, если будет трудно или вообще… ты позвони, мы вместе что-нибудь придумаем, ладно?
— Ну… ладно, может быть. Пока.
И тут же забыла об «уродце».
Валера отчаянно смотрел ей вслед, борясь сам с собой: догнать? Проводить? Но пока он колебался, Оля скрылась в толпе «рыдающих и смеющихся» абитуриентов.
…— Провалилась! — первое, что Оля объявила тётке Наташе, когда та пришла с работы.
— И что ты думаешь делать дальше?
— Ну, может, на следующий год снова попробую.
— Прекрасно. И где ты собираешься до этого следующего года жить? Не у меня же, надеюсь?
Оля грызла яблоко, лёжа на диване, на животе, болтая согнутыми в коленях ногами, и вскочила:
— Ну а где же ещё?!
— Знаешь ли, моя дорогая, я думала, что ты поступишь и тебе дадут место в общежитии, поэтому мужественно терпела неудобства совместного проживания, а раз так, то… У меня, знаешь ли, жених есть, а с какого боку ты моя племянница, я до сих пор не разобралась.
Оля испугалась уже всерьёз:
— Наташа, мне же твой адрес тётя Шура дала, её-то ты помнишь?
— Шура, Мура, Саша, Даша — у меня своя жизнь! Возвращайся домой. Всё, — отрезала Наташа. — Хватит на моей шее сидеть. Я и так тебя месяц кормила. Всё.
Оля была огорошена: что делать?! Наташа выгоняет, а домой ну никак нельзя, ведь она поторопилась сообщить, что поступила! Вот кое-кто обрадуется, что она, как дура, провалилась!!! Что же делать??
… — Привет, Валера. Если помнишь, это Оля. Ты меня в институте утешал. Забыл?
Валера — забыл?! Да он простить себе не мог, что не догнал её тогда, не проводил, что потерял её навсегда!
— Оленька, милая, я о тебе только и думаю.
«Конечно, думаешь. Ещё бы — такому уродцу позволила стоять с собой рядом», — а вслух гордо:
— Ты сказал тогда, что мне может понадобиться твоя помощь, ну вот…
— Конечно, я готов помочь. Может, встретимся?
«О господи, теперь ещё на свидание напрашивается, но что делать — у меня же никого, кроме вредной тётки Наташки, никого в Москве нет», — подумала Оля и, стараясь не выдать голосом презрения к этому дураку, мягко согласилась:
— Конечно… Валера.
Тот рассиялся, не веря счастью.
…Московская осень… Солнечное, но прохладное «бабье лето» смыли нудные октябрьские дожди, Осень ветрами выдула с неба ватные клочки облаков, резвилась в парках, скверах, обдирая с веток листья.
Настроение — ноль. Оля впала в новое, никогда прежде не изведанное ею состояние: тревожность, сомнения. Да, она утвердилась в Москве, но — какой ценой?!
Дома, в приволжском городке, все были уверены, что Оля-красавица учится в престижном вузе, живёт хотя и в общежитии, но в отдельной просторной, чистой комнате, что ей «светит» прочная карьера, что её заметили, что преподаватели от Оли без ума, — так убедительно писала она домой, но вскоре её утомила бесконечная ложь, которая злила её, потому что всё было совсем наоборот.
Она впала в апатию и грела надежду, что всё равно она своего добьётся!!! Всё изменится, вернётся в прежнее русло, надо только перетерпеть, ждать…
…Валера был ошарашен счастьем, которое свалилось на него после того, когда Оленька дала согласие выйти за него замуж. Слепой от любви, он не заметил ни обречённости в её тоне, ни сдержанную ненависть. Он даже не заподозрил расчёт Оли — любыми средствами зацепиться в Москве. Ничего, она из этого олуха верёвки будет вить!
Замужество, как цель розового существования, входило в Олины планы, но! — не с этим же серым придурком! Ничего, её Принц ещё впереди! А Валерка… Надо же, как втрескался!
На свадьбе собрались, наверно, все родственники жениха — деревня! Какой-то дядя Петя в пиджаке, опрокидывая рюмку за рюмкой, выделывал на баяне «Амурские волны» и какую-то ерунду про «за борт её бросает в набегавшую волну…». Какие-то тётки, растопырив руками яркие платки, топтались на месте, долбили каблуками паркет, ухали-ахали «Барыня, барыня…». Тошно!!
Была и молодёжь — сослуживцы Валеркины, но они сидели тихо-скромно, не вписываясь в «колхозную» компанию. На столе была вонючая селёдка, посыпанная кружкАми лука, винегрет, кислая капуста и другая крестьянская снедь, торт-дешёвка «Подарочный», конечно, водка в избытке и, слава богу, «Советское шампанское».
Невеста сидела с сияющим женихом в торце стола, с натянутой улыбкой и опущенной головой, чтобы никто не заметил презрительного, гневного блеска её глаз, а уж когда дошло дело до тошнотворного «горько», чуть было не разрыдалась… Но она мужественно терпела всё — а свадьба орала, шумела, била на счастье рюмки, топала, обнималась…
Не так виделась Оле своя свадьба; вот что действительно достойно её: это должен быть просторный, светлый зал с высокими потолками, белыми колоннами, шёлковыми складчатыми гардинами, как в театрах, ковры, оркестр, цветы всюду — в корзинах, вазах и букетах, сама Оля — в дорогущем белом парчовом платье декольте, с открытыми плечами, чтобы все видели, какая у неё бархатная кожа… Ох! И конечно, её ведёт под руку из загса красавец-брюнет (ну или шатен), сажает в белый шикарный автомобиль, и…
Олину мечту порвал дядя Петя своим чёртовым баяном; тряхнул головой, развёл меха, и все дружно подхватили: «Каким ты бы-ы-ыл, таким оста-а-алси-и-и!..» — Оля чуть не взвыла: да что ж это такое?!
Валера ничего не замечал, он задыхался от счастья и строил планы на будущее.
…Вот и кончилась холостяцкая жизнь, рассуждал Валера, хозяйство переходит в руки ж е н ы. Придёт он домой с работы, обнимет свою хозяюшку ласково: ну, что у н а с сегодня на ужин? За столом она сядет рядом и восхищённо станет слушать его рассказы о службе, о происшествиях на вверенном ему участке, потом они пойдут гулять в Сокольники, будут строить планы — о детях, сколько мальчиков и сколько девочек у них будет…
Но уже скоро Валера заметил, что накопилось грязное бельё, кастрюля без борща, жареным мясом на кухне не пахнет, полы грязные, рубашки его не стираны, брюки не глажены...
Валера не знал, как поступить: спросить, почему? а вдруг обидится? И делал всё сам, как прежде, когда жил один. Оля не работала, но ведь пора уже. Он борется на своём участке, как положено, с тунеядцами, — какой же пример он, Валерий Александрович, покажет людям?
Но стоило только ему заикнуться о работе, как вздрогнул от шипения Оли:
— Ну щас! Ещё чего!
Он удивился, но промолчал и наконец впервые задумался, однако униженно попросил прощения непонятно за что. «Лишь бы она была рядом, мой свет, моя любовь! Ничего, всё обустроится со временем…»
Но со временем стало ещё хуже. Валера стал чаще хмуриться, сам всё стирал, готовил и не понимал, почему хозяйство в тягость Олечке?
…Шло время. Скоро — Новый год, который Валера впервые проведёт не в гостях у какого-нибудь приятеля, теперь у них с Олей свой праздник, с в о е й с е м ь и, они нарядят ёлку и комнату и, усевшись на диван, будут всю ночь пить Олечкино любимое «Советское шампанское», закусывать шоколадкой «Алёнка» и смотреть «Голубой огонёк».
Но неожиданно Оля объявила, что ей нужно съездить на несколько дней домой, что иначе никак нельзя, в конце концов в Новый год «положено быть рядом с о с в о и м и р о д н ы м и».
— Оля?! А как же я? Я же и есть «родные». Кто может быть роднее мужа? Ну если только родители, конечно… Но у нас теперь своя семья, Оля?
Она категорично заявила, что уезжает сегодня же, бегло чмокнула мужа в щёку, тот рухнул на диван, растерянный, в предчувствии беды.
…Оля всё больше ненавидела Валеру, его привычку читать на ночь, слушать симфоническую музыку, лыжные прогулки, бесконечные приходы соседей, просящих о помощи вмешаться в их семейные дела, и Валера уходил — разбираться.
И вдруг выяснилось: она беременна… Оля решила сделать аборт и развестись к чёртовой матери!! Нет больше сил и терпения, она выполнила свою задачу — закрепилась в Москве, теперь оттяпать у придурка площадь — и вот тогда наконец заживёт! А там и до Принца недалеко!
Валера был раздавлен. Мечты и любовь разбились, как уроненное блюдце. Сидя на стуле, он облокотился на стол, обхватил голову руками, пытаясь разобраться в страшном Олином поступке — убийство ребёнка, е г о ребёнка…
— Оля, почему? Почему?!
А Оля добила Валеру требованием развода — причём немедленного, ведь это возможно, е с л и н е т д е т е й.
…Детей у Ольги Сергеевны так и не было, как случается после неудачного аборта. Принц так и не явился в её жизнь. Сгинула молодость, а вместе с ней тонкие талия и шея, грация, давно исчезли ухажёры-кавалеры, а потом и подруги, которых и так было мало.
Теперь она ничем не выделялась среди ровесниц-пенсионеров: лицо, обезображенное обвислым вторым подбородком, морщины, как бороздки на грядке, усохшие губы, крашеная басмой седина, артроз. Даже глаза выцвели, как ситец на солнце.
В молодости она устроилась, будучи без образования, продавцом в книжный магазин, потом «прыгнула» в билетёрши, недолго продержалась кассиром в театре, приёмщицей в прачечной, потом в трудные девяностые торговала в уличной палатке курами, колбасой и сосисками, тем и кормилась; наконец дотянула до пенсии.
Ольга Сергеевна перестала за собой следить: вместо маникюра (бывшие холёные пальчики!) стригла ногти ножницами; в одежде стала непривередлива, — носила то, что удобно и грело, могла надеть зелёную кофту с красными брюками и жёлтым старым пальто; зато не отказывала себе в еде, балуя себя чем-нибудь вкусненьким: копчёной рыбкой или колбаской.
Тупость её существования не пугала её потому, что именно из-за этой тупости Ольга Сергеевна, лишённая радости, любви, семьи, не осознавала одиночества.
Она осталась совсем одна в захламлённой однокомнатной квартире, которую когда-то отвоевала у Валерки, в квартире с давно немытыми стёклами и рыжими тараканами, которые вольготно разгуливали по столам, стенам и полам, не опасаясь присутствия хозяйки…
Ольга Сергеевна уже не жила с ощущением, что вот-вот произойдёт что-то такое, от чего всё переменится. Она ворчала на дрянных дворников, скребущих лопатой снег или надоедливо шуршащих метлой, мешая спать; её раздражали лай псины за стеной у соседей или надрывный плач младенца; суматошная беготня и крики ребятни на улице; сотрясающий грохот салюта по праздникам, до которых ей не было дела, и, видимо, её раздражала сама жизнь — бессмысленная, пустая, ничем не заполненная.
И вот однажды…
Ольга Сергеевна неспешно отправилась в сбербанк за пенсией, заранее предвкушая удовольствие поворчать, придраться к чему-нибудь, например большая очередь, духота в зале, на улице — трёп мамаш с колясками, припаркованные на тротуаре машины...
Расстроенная тревожным сном, она на ходу размышляла: к чему же снятся огромные рыбы, хохочущие басом, показывая огромные зубы? Ой не к добру…
Получив и убрав деньги поглубже в сумку и всё ещё размышляя о хохочущих рыбинах, Ольга Сергеевна засеменила в магазин. Лучшее, чем можно загасить тоску, это купить что-нибудь сладенькое или остренькое, прийти домой и убить время, поедая пирожные, глядя в телевизор.
Она хорошо отоварилась; сумки оттягивали руки, тяжело. Ей захотелось плакать. Она поставила сумку на асфальт, передохнуть.
— Бабушка, вам помочь?
От неожиданности она вздрогнула, потом испугалась: грабят старух-то, всё отнимет, подлец, и сумки, и деньги, да ещё по башке вдарит.
— А с чего это вдруг, молодой человек? — захолонуло от страха.
Молодой, конечно, но не мальчишка, не сопляк, тридцать с «хвостиком», наверно.
Парень улыбнулся открыто, доверительно, даже будто извиняясь:
— Бабушка, ну я же вижу, как вам тяжело, может быть, нам по пути, да вы не бойтесь, я вас не обижу, а мне такую тяжесть таскать только в радость. Я привык, мама всегда брала меня на рынок и магазин в качестве носильщика, а потом и кошелька… (Он улыбнулся.) Давайте-давайте, — подхватил сумки, и они пошли рядом.
Парень подстроился под темп Ольги Сергеевны, они разговорились.
— Как зовут-то тебя?
— Федя.
— Надо же, редкое имя. Сейчас всё Эдики, Владики, Данилы.
— Мне тоже нравится, хорошее русское имя. А сестру мою младшую зовут Полиной.
Ольга Сергеевна успокоилась, ей даже понравилось общество Феди, она прежде не испытывала удовольствия от общения, почтительности к себе и… давно она не шла рядом с парнем…
Пока шли, разговорились, и ей почему-то захотелось поведать Феде всё, что её мучило, хотелось найти у него защиты — сама не понимая, от кого. Она узнала в разговоре, что недалеко живёт — во-о-он в том доме! — его невеста Арина, что он часто бывает здесь; потом Федя расспрашивал Ольгу Сергеевну о её жизни, она начала было откровенничать, но… они уже подошли к её дому, остановились у подъезда.
— Очень приятно было с вами познакомиться, Ольга Сергеевна! — И заботливо: — Вы уж сумки не носите такие тяжёлые. Что же, неужели помочь некому?
И испугался своей бестактности: у Ольги Сергеевны задрожала нижняя губа, глазки наполнились слёзками, в горле застрял комок, она даже не смогла ответить и только испугалась, что вот сейчас она опять будет сидеть одна у телевизора и заедать тоску тортом.
И схитрила:
— Феденька, уж взялся помочь, так давай до конца, до квартиры, а?
А уже в квартире она так жалобно попросила Федю попить с ней чайку, столько тоски было в её глазах, что он не смог ей отказать; она, счастливая, захлопотала с чайником, блюдцами, чашками, тортом, суетилась, сердце колотилось от счастья, разрумянилась даже. Сидела, слушала Федю с интересом, поддакивала, бровями шевелила, разглядывала его лицо.
Ей, впервые в жизни, был и н т е р е с е н д р у г о й человек.
Когда он, поблагодарив Ольгу Сергеевну за чай, спешно уходил, она, прижав ладони к груди, тоскливо попросила:
— Феденька… Ты приходи ещё. Не бросай меня… Я тебе, конечно, чужая, старая, но у меня никого нет — вообще, понимаешь? Ты меня как-нибудь навести, Федя… Пожалуйста…
Добрый, отзывчивый Фёдор растерялся, но почувствовал, как ей отчаянно плохо. Пообещав твёрдо, он ушёл, а она стояла долго у двери, не понимая, чем так разволновал её Федя, почему она так потянулась к нему, почему он стал за такое короткое время почти дорог ей.
Куда делась её злоба на весь мир? Почему она так цеплялась за Феденьку, как за жизнь, почему, в конце концов, ей не хотелось с ним расставаться?
Ольга Сергеевна горько заплакала и наконец поняла: она впервые и слишком поздно испытала чувство м а т е р и н с т в а, оно обрушилось на неё, завладело ею, ей захотелось заботиться о Феденьке, ухаживать за ним, приголубить, быть ему нужной. А она так мало знает о нём! И вряд ли она когда-нибудь увидит Федю…
Она впервые с сочувствием вспомнила Валеру, сколько боли она причинила ему! Она украла у себя самой свою жизнь, сама сломала её, а ведь он наверняка был бы хорошим, заботливым мужем, и наверняка у них был бы сын, вот такой, как Федечка, ведь её никто и никогда не любил так сильно, как Валера… Впрочем, догадалась Ольга, её вообще никто не любил, кроме Валеры. Все видели в ней красивую, порхающую бабочку, и только Валера наверняка любил бы её и такую, некрасивую, постаревшую…
Обида на саму себя не давала ей уснуть, зато на следующий день у Ольги появилась цель жизни: ждать Федю.
…И он пришёл! Она так обрадовалась, утирала слёзы радости, усадила Федю и давай его обихаживать. Он честно признался, что голодный, она встрепенулась, перерыла холодильник, отыскивая всё самое лучшее, вкусное.
Федя ел, она наглядеться не могла, ей нравилось, как он ел: не спеша, с удовольствием и нахваливая жареную картошку, ей было не просто приятно, она была счастлива, что угодила Феденьке.
— Федя, — спросила Ольга Сергеевна. — Ты расскажи о себе. Ты работаешь?
— Да, тётя Оля, лаборантом.
— Как так? Ты пробирки моешь?
Он рассмеялся:
— Нет, тётя Оля, я лаборант на кафедре биологии, в университете.
— Да что ты! Значит, и университет закончил?
— Ну да.
— А чем тебе ещё нравится заниматься? Тебе ещё налить чаю?
— Давайте, он у вас такой вкусный. А занимаюсь я… не будете смеяться?
— Конечно нет, мне всё про тебя интересно.
— Тётя Оля, я коллекционер.
— А что ты собираешь? Марки?
— Не-е-е-ет: старые письма, открытки.
— А зачем, Федя? — удивилась.
— Понимаете, старые письма, особенно позапрошлого века, не только интересно, но и полезно читать, теперь письма вообще исчезают, к тому же они сухие, деловые, ну, информационные. А раньше…
Я вот вам, тётя Оля, принесу почитать, в них столько тепла, заботы о родных, это короткие рассказы о событиях в семье, о путешествиях, в них обсуждают не только последние новости в семье, но и свои взгляды на мир и события, в этих письмах — простая, умная философия.
А как они обращаются к друг другу! Теперь такого нет: «Любезная матушка…», «Разлюбезный батюшка…», «Ваш благочестивый сын почтительно кланяется…» Я даже хочу издать книгу «Семейная переписка 18–19 веков» — ну что-то в этом роде, пусть читают все, а то давно разучились н о р м а л ь н о м у общению, уважительному, почтительному.
Ольга Сергеевна была потрясена: так молод ещё, а знает и понимает больше, чем она в свои молодые годы.
— Федя, ты такой удивительный! Хорошо воспитали тебя твои родители.
Он погрустнел, поник головой:
— Да, родители у меня замечательные. Они очень любили друг друга, мама пылинки с папы сдувала. Папа такой добрый… был, его вообще все любили, он много добра сделал людям. Знаете, тётя Оля, я хочу, чтобы мы с моей Ариной прожили в такой же сильной любви, как мои мама и папа.
— А как звали твоего папу?
— Валера. Валерий Александрович, подполковник милиции, — с гордостью сказал Федя, выпрямляя спину.
Он не заметил, как страшно сильно побледнела Оленька.
Ирина Володина 2
