В 2017 году я поступила в отделение кризисных состояний №5 РНПЦ Психического здоровья на скорой прямо из кабинета врача в поликлинике.
Сидя в приёмном покое, я еще не понимала, что меня ждет. Я не готовилась к госпитализации. Утром я пошла к неврологу в поликлинику, а вернулась домой лишь спустя три недели. С собой у меня был минимум вещей: телефон, ключи от квартиры, паспорт, пластиковые карты, немного налички, бутылка воды, расческа, мятная жвачка.
В приёмнике меня попросили раздеться до трусов. «Чистая», – сказала санитарка и протянула мне безразмерную фланелевую сорочку в горошек. Прилагательное «чистая» было про меня, а не про сорочку. Это значило, что я не воняю, как некоторые пациенты, и меня не надо отправлять в душ помыться перед госпитализацией.
На пол мне под ноги бросили заношенные тапки 42 размера. «Носки можешь оставить. В отделении нежарко», – мои трусы обрадовались такой компании на теле. «Вот еще халат возьми», – протянула мне вонючую тряпку медсестра. Сиреневое нечто из фланели в цветочек пахло женским потом. Я была слишком шокирована происходящим, чтобы заикнуться о не первой свежести одеяния.
Все ценные вещи под опись и мою подпись забрали в сейф. К телефону, ключам и деньгам добавились серебряные серьги. Любые украшения в отделении запрещены, как и заколки, шпильки для волос. Из допустимого – резинки. Особо тяжелые пациенты, бывает, поступают стрижеными под машинку: то ли родственников решение, то ли внутреннее требование, но на таких женщин смотреть особенно больно.
Всю одежду и обувь, в которой я была, собрали в мешок и тоже забрали на хранение до выписки. Из «своего» на мне остались трусы и носки. Даже лифчик в Новинках относится к «запрещенке». Хорошо, что грудь у меня скромная. Хлопать сисями по животу в депрессии особенно невесело. Что криминального в лифчике? Полагаю, что больной мозг видит в нем классный инструмент для само*бийства или удушения храпящего соседа в палате. Вот и забирают от греха и от сисей подальше.
В отделение я пошлепала с бутылкой воды, расческой и мятной жвачкой – максимально скромный набор. Уже на месте мне дали телефон, чтобы я сообщила маме, где меня искать и что мне привезти из необходимого. В следующий раз я возьму свой телефон в руки через 20 дней.
В первый день меня разместили в наблюдательную палату, которая была под завязку забита кроватями, перемещаться между которыми можно было только боком.
«Сюда ложись», – махнула рукой медсестра в сторону металлической койки у окна. Наблюдательная палата – это помещение с круглосуточным наблюдением персонала. Как я понимаю, предназначена она для пациентов в особо тяжелых состояниях типа психоза, которые мало осознают происходящее, склонны к агрессии и буйству, и для пациентов с риском суиц*да или после суиц*дальной попытки, дабы удостовериться, что их креатива не хватит, чтобы убить себя в стенах этой тюрьмы.
Все места в палате заняты. Но как ни старались легкие пациентов, обогреть палату даже полным составом не получалось. В позе эмбриона я дрожала под тощим одеялком, которое не спасало от ноябрьского сквозняка из окна. Я попросила второе одеяло – не дали.
«Что на тебе надето? Почему халат порван?» – придралась к моему внешнему виду медсестра. «Мне такой дали. Он, кстати, плохо пахнет», – пролепетала я. «ЧЕМ ОН ТЕБЕ ПАХНЕТ???» – возмутилась она. «Чьим-то потом…» – еще тише ответила я.
Я отдала халат, медсестра его понюхала, и ее крик, удаляющийся в сторону кабинета кастелянши, раздался по коридору: «Галя! Какого черта халат нестиранный выдала? И у кого мозгов хватило дать халат с поясом? С пуговицами есть?» Мне принесли чистый халат с пуговицами. Не со всеми, правда. Внизу вместо одной из них была огромная дыра, а сам халат был на размеров 5 больше меня.
Как оказалось потом, пояса, ремни и шнурки в отделении строго запрещены тоже. Не продохнешь с этими психами, честное слово.
Продолжение в Части 2