***
Ничего мы не придумали, по итогу. Просто не успели. Не дала нам Ее Величество Судьба такой роскоши – хотя бы немного времени. Или не судьба, а Сказка? Реальные Сказки (в отличие от тех, что можно найти в детских книжках) очень не добрая вещь. Вот и наша не была исключением. Чего она испугалась? Того, что мы забудем про нее? Или того, что вот-вот откроем какой-то ее важный секрет? И она станет беззащитной перед нами? Так или иначе – события начали развиваться стремительно.
К десяти часам вечера Михаил отвез меня домой. Словно я не самостоятельная особа двадцати пяти с половиной лет, а примерная старшеклассница со строгим папой. Папой выступал, естественно, Вениамин Анатольевич. Очень неодобрительно наблюдавший из окна, как мы с Михаилом чинно прощаемся. Даже без поцелуя в щечку.
Потом я процокала каблучками по ступенькам, ощущая себя и правда – старшеклассницей. Причем старшеклассницей совершенно весенней. С промокшими ногами и замерзшими коленками. Последнее, в общем, не странно. Потому что за окнами всеже, не смотря на мои весенние настроения, был хмурый осенний вечер.
Вилли, конечно, в это время полагалась уже спать. И он, разумеется, и не думал этого делать. Весело прыгал на кровати и тянул ко мне руки:
- Мамочка пришла!
- Выдрать бы твою мамочку… - ворчал Вениамин Анатольевич, с глухим шмяком опуская передо мной теплые (похоже специально нагретые на батарее!) домашние тапочки. – И за мокрые ноги, и за короткую юбку… и за то, что гуляет до ночи, хотя ребенку спать пора!
Дома пахло какао и ванилью. Я сунула замерзшие ступни в тапки, и вдруг поняла, что счастлива. Конечно, лучше бы, что бы Вонки был сейчас тут, с нами. Но ведь мы что-то придумаем, чтобы это стало так! Обязательно… Потому что мой дом, наконец, стал настоящим Домом. И жила в нем маленькая, но самая настоящая семья. И меня тут ждали. Мне были рады.
Не знаю, как это вышло, но я вдруг обняла старого гнома, и прижалась губами к сухой морщинистой щеке:
- Спасибо…
- Ну что ты, девочка моя. Что ты…
Он неловко похлопал меня по плечу, и поскорей убрался к Вилли – выговаривать ему, что прыгать на кровати не комильфо.
Я тоже шагнула в детскую. Подхватила на руки моего взвизгнувшего от радости малыша, прижала к себе. Уткнулась носом в пушистую макушку, вдыхая знакомый запах сына. Покачала ребенка на руках. И вдруг… запела. Сама не знаю, как оно вышло, честное слово! Но слова сами сошли с губ:
Крошка Вилли Винки
Ходит и глядит…
Кто не снял ботинки,
Кто еще не спит?
Вилли зевнул, обмякая у меня на руках. Засыпая так послушно, словно эта песенка была придумана специально для него. И он засыпал под нее с самого рождения. А, может, так оно и было?
Аккуратно опуская ребенка на кровать, я обернулась к нашему дедушке. И невольно вздрогнула: с такой болью, с такой тоской смотрел он на нас.
- Вы ведь тоже хотите, что бы все, кого вы любите, были рядом? Так, чтобы их было можно коснуться. Да?
Гном кивнул. Просто кивнул – без слов. И правильно. Что тут скажешь? Но я четко поняла одно: старик тоже не знает, как этого достичь. Печалька. А я так рассчитывала на его совет.
Я успела еще попить вкуснючего горячего какао (может его, как и кофе, можно варить так, чтобы это стало магией?), слопать бутер, и даже полистать старую, зачитанную книжку. Просто так, чтобы лучше засыпалось. Часы пробили полночь. «Пора бы спать» - подумала я, зевнув. И уже предвкушала, как тепло и уютно мне сейчас будет под одеялом… когда из детской раздался крик.
В первую секунду меня словно пригвоздило к месту. Вибрирующая игла страха прошла через позвоночник – сверху вниз. Нет! Не страха даже. Запредельного ужаса! В одну секунду рухнуло все то хорошее, что успело появиться в моей жизни. Потому что я слишком хорошо знала этот крик. Так кричал только мой сын. И только во время своих самых страшных истерик. Значит… все вернулось? Весь тот ужас? Все снова станет так, как было?
Если б я могла залезть под кровать, съежиться там, и дождаться, пока кто-то за меня решит мои проблемы – я бы так и сделала. Но мой ребенок кричал. И именно я должна была взять его на руки. Так что я бегом кинулась в детскую.
Вилли дугой выгнулся на кровати. Он зажимал руками голову. И кричал, кричал, кричал… Я кинулась, чтобы подхватить маленькое тельце сына на руки. И в тот же момент оказалась отброшенной в сторону. Да так, что впечаталась спиной в стену, оседая на пол.
- Извини. – Бросил мне дедушка Вильки, стоявший у кроватки. – Не рассчитал сил. Но сейчас не до сантиментов. И трогать его нельзя.
- Почему?! – Возмутилась я, пытаясь встать, и напоминая самой себе жука, которого опрокинули на спину. Почему-то встать никак не получалось. То ноги подгибались, то руки. Наконец, я оставила попытки. И больше всего мне хотелось заскулить от страха. Словно я щенок. Но, конечно, ничего такого я не сделала. Лишь повторила:
- Почему?!
Вениамин Анатольевич вздохнул. Его ладонь застыла надо лбом мальчишки, не касаясь его. И весь он казался очень-очень напряженным. Как натянутая струна.
- Потому что с Вилли ничего плохого не происходит. И помочь ему – нельзя. А вот помешать – можно. Беда с Вонки. Но пока братья ощущают друг друга – смерть медлит.
«Когда умирает один из близнецов – второй проживает его смерть. Все, до самого конца» - вспомнилось мне. И я ощутила, как холодеют щеки и руки. Вонки умирает! Мой сын. Мой Бонкин.
Через минуту я уже кричала свой крохотный сотовый, словно иначе меня могли не услышать сквозь разделяющее нас расстояние:
- Мишка! Приезжай, скорее! Мне надо в Холмы. Срочно! Бонкин…
Сказать «умирает» я так и не посмела.
***
Я очень люблю ездить ночью на машине. Из темноты появляются, наплывают, уходят назад светящиеся дорожные знаки. Любой мост, любая большая дорога – это цепочка живых огоньков, россыпь сказочных драгоценностей. Я молчала, ощущая, как скорость мягко вдавливает меня в спинку кресла. А, может, мне это просто казалось. Не так быстро мы и ехали, хотя Михаил и делал все возможное.
Странное было у меня состояние… Я бы назвала его состоянием Паузы. Позади остался вот буквально только что, пару часов назад, ставший мне окончательно родным Дом. И ребенок, кричащий от боли в своей кроватке. Мой ребенок. Впереди был холодный камень и загадочный Холм, внутри которого, в заколдованном, сказочном пространстве, точно так же выгибался и кричал другой ребенок. И тоже – мой. Между ними дрожала и вибрировала тонкая ниточка непонятной мне связи. И я казалась себе бусинкой, нанизанной на эти нить. Знаете, если нитку закрутить, а потом отпустить – бусинка какое-то время будет бешено вращаться. А потом вдруг покажется со стороны не подвижной. Только чуть вибрирующей на нити. То есть, движение-то все же есть, но оно практически не меняет положение бусины для стороннего наблюдателя. И, пока нитка не раскрутится до конца и не ослабнет – бусина не сможет скользнуть ни в одну, ни в другую сторону.
Вот и я так же. Внутри меня шла работа, шло движение. И меня буквально колотило от эмоций, мыслей и чувств. Но я застыла в на сиденье в машине, неотрывно глядя в окно. И, пока машина не доберется, куда нужно, мой внешний покой будет оставаться неизменным. Если честно, мне даже хотелось, что бы эта поездка растянулась. Чтобы время стало бесконечным. Ехать вот так и ехать. И чтобы ничего не менялось.
Но, конечно, дорога закончилась в свой срок. Машина взвизгнула тормозами, и остановилась. Я продолжала сидеть. Замерев. Даже когда Михаил вышел – продолжала. Мне банально страшно было сделать первый шаг. Начать действовать. Так что ему пришлось самому открыть дверку с моей стороны, и подать мне руку.
Опираясь на протянутую теплую ладонь, я с трудом избежала искуса броситься Михаилу на шею, уткнуться носом в свитер, и зареветь. Как маленькой, вот да. И пусть он что-то придумывает и решает. Он же мужчина, он сильный! Он же бывал в переделках и разберется лучше меня!
Нет… никто тут лучше меня не разберется – нечего себя обманывать. Пришлось выпустить его руку, и начать подниматься на холм. Шагов Михаила я не слышала, но ощущала – он рядом. Меня словно окутывало теплом.
- Миш… если я не вернусь. Скажи деду, что все Вилькины документы в столе, в верхнем ящике. Хорошо? И помоги ему. Ну, с опекунством. Что бы Вильку не отправили в дет.дом, как меня.
Он помедлил с ответом. И, когда я уже хотела обернуться, нехотя сказал:
- Хорошо… Но – ты вернешься. Слышишь?
Я послушно кивнула. Если уж врать – то лучше молча. Сама-то я в своем возвращении уверена вовсе не была.
Тропинка закончилась. Камень белел в темноте. Гигантский обломок зуба. Дверь в неведомое. Я знала, что надо спешить. И все же позволила себе еще одну паузу. Нашарила в кармане пачку сигарет. Щелкнула зажигалкой, выбивая бледный огонек. И – закурила, повернулась к Мишке. Вот просто – молча делала быстрые короткие затяжки, и смотрела на него. А он смотрел на меня. Точно так же не пытаясь ничего сказать. И не было в этом нигошеньки похожего на ту Зеленую сказочную ночь, которая случилась со мной шесть лет назад. Разве что в глазах у Мишки точно так же дрожал, отражаясь, крохотный огонек. Хотя и не свечи в этот раз.
- Мишка, ты не жди меня, ладно? Едь к деду. Я потом… сама. Я… я хотела тебе сказать…
- Да? – он качнулся вперед, подался ко мне. И я не посмела закончить фразу. Выкинула сигарету – она мелькнула в темноте, как крошечный болид.
- Нет… ничего. Потом. Я… забыла.
Отвела глаза. Потому что это было враньем. И надо было все же сказать. Только вот он не пустил бы меня тогда.
Пауза опять затягивалась. И я рывком обернулась к камню. Положила на него обе ладони. И ничего он не холодный, как мне думалось. Наоборот. Теплый, причем каким-то внутренним, живым теплом. Сухим и приятным. Постояв так немного, я шагнула еще ближе. Прижалась к камню щекой и ухом. Прикрыла глаза. Постаралась вспомнить то ощущение Дома, что впервые коснулось меня всего-то несколько часов назад. Вспомнить – и ощутить вновь. Холмы тоже были моим Домом. Потому что меня там точно так же ждали.
Кажется, у меня вышло. Страх отступил. И снова услышала я тот странный гул, шум, пощелкивание. Как в старом радиоприёмнике.
- Эрих, Вонки… Я дома.
Это был даже не шепот. Мои губы очертили слова совсем беззвучно. Но вслед за словами рванулось неудержимое желание: войти! Как можно скорее войти. Узнать, что с Бонкиным. В какой-то миг мне показалось, что камень отодвинулся, и под моими ладонями – пустота. Я переступила, стремясь удержать равновесие… и…
***
Здесь был день. Светлый, спокойный весенний день. И не было тут никаких катакомб, пещер, поземных туннелей. Просто небо казалось низким и плоским, и светилось все – ровным светом. Солнышка тут быть ведь не могло. А так – обычный мир. Все те же холмы, речка. Замок какой-то вон рядышком. Я вздохнула, и пошла к воротам. Очень хотелось разуться, и идти босиком. А то прям жаль мять такую траву подошвами стареньких кроссовок. А потом вокруг меня что-то зашуршало, зашелестело, заметалось. И я как-то враз оказалась прижатой к гладкой зеленой рубашке. Такой же, как и та, что была на нем в ту ночь. Да и вообще – ничего не изменилось. Ни запах, пьянящий больше любых вин, ни тепло губ, ни руки. Только теперь я могла назвать это чудо по имени:
- Эрих…
- Зачем ты пришла?
Он выдохнул это куда-то мне в макушку, зарываясь лицом в мои волосы. Он дышал мной так, как иные пьют в жару: жадно, неудержимо. Но в голосе его была горечь.
- Эрих… - я нашла в себе силы отстраниться. – Эрих. Что с Вонки?
И я заглянула ему в глаза. Лучше бы не заглядывала, честное слово. Так у меня оставалась бы хоть какая-то надежда! Но его взгляд убивал ее напрочь.
- Он… умер?!
- Нет. Еще нет.
Мальчишка лежал на огромной, как целый стадион, кровати. Он больше не кричал. Только тихо стонал. Да метались под тонкими веками глаза. Словно Бонкин бустро-быстро читал какую-то книгу.
Такой знакомый, такой родной он был, что я сначала поняла, что он уже в моих руках, и я прижимаю его к себе, а уже потом задумалась: а можно ли было его трогать? Пресвятая Богородица… как же я по нему соскучилась.
- Бонкин…
- Ма…
Покрытые белой плесневой корочкой губы разлепились, выпустив только один этот звук. Я засмеялась и заплакала разом: он меня узнал. И машинально начала покачивать легкое тельце. Впрочем, не такое уже и легкое: Бонкин заметно подрос.
- Что с ним?
Не помню. В который раз я задала этот вопрос. Но теперь мне соизволили ответить. Эрих присел рядом, обнимая нас с сыном, заключая в кольцо своих рук.
- Он слишком долго был человеком, Наташа. Это наша ошибка. Надо было поговорить с тобой, и поменять детей раньше, а не мучать их. Но… я не мог простить тебя. А теперь не могу – себя.
- Да не рвала я твою помолвку. Откуда мне вообще было знать, как это делается? Просто ты погиб.
Эрих посмотрел на меня с таким изумлением, что поспешила поправиться:
- Ну… теперь я знаю, что не ты. Но тогда-то решила именно так! Что ты – погиб. А кольцо напоминала об этом каждую секунду. Делало больно. Вот я и сделала из него секретик. До поры до времени. Я б его обязательно забрала рано или поздно!
Король эльфидов снова уткнулся носом в мои волосы. На этот раз – молча. И я ясно ощутила, что чего-то он не понимает в этой истории. Очень крепко не понимает. Но верит мне. Просто потому что ощущает, что я не вру.
А еще я вдруг поняла, что не кажется он мне уже ни сказкой, ни таким уж красавцем. И ноги не слабеют от его объятий. Я только злилась на него. Очень злилась. Не за его дурацкую обиду, из-за которой он заставил меня поверить в смерть одного из сыновей, из-за которой бросил на целых пять лет… Это было обидно, конечно. Но это было не важно. Уже – не важно. Как говориться, было, прошло, и быльем поросло. А злилась я за то, что Король, блин, эльтфидов, не мог четко дать мне нужную информацию. Привыкла я все ж к отточенному стилю общения Мишки… кто бы мог подумать?
- Бонкин слишком долго был человеком… - терпеливо, словно говоря с меленьким, повторила я. – И? Что из-за этого случилось?
Эрих вновь вздохнул. На его щеке была капелька воды. Как тогда. Когда он надел мой венок. И я снова провела по ней пальцем. А потом лизнула палец зачем-то. Соленая.
- Тут нет людей, понимаешь? Полукровки не в счет. И мы не прячем наши магические предметы. Вонки нашел книгу. Очень красивую книгу, с картинками и картами. Только вот – магическую. Очень сильный артефакт, даже мне с ней работать сложно – голова болит. А ему она просто… ну, я не знаю, как сказать. Его мозг сжигает себя, потому что не в силах переработать всю полученную информацию.
- У него болит голова? – я спросила это, потому что вспенила, как Вилли зажимал ручонками свою голову. У Бонкина на это сил уже не было.
- Ну если сказать примитивно – то да.
- А что же ваши маги?
- Они пытались, Наташа. Но не смогли.
- Что именно пытались?
Я понимала, что говорю сухо. Отрывисто и почти неприязненно. Но мне сейчас было не до сантиментов и не до эмоций. Мне нужно было спасти своего ребенка. И я ощущала, что вот-вот что-то пойму. Ухвачу за вертлявый хвостик какую-то очень нужную мысль.
- Разбудить его, помочь все осознать. Активировать его разум, помочь справиться с информационным потоком. Но… он слишком долго был человеком. И не может думать, как мы. Он просто не хочет просыпаться.
- Разве он спит?
- Полу-спит. Ни туда, ни сюда…
В моей голове что-то щелкнуло. И все мысли встали на свои места. И сразу стало легко-легко. Так всегда было, когда Бонкин болел. Пока диагноз не ясен – мечешься, не зная, что делать. И пугает каждый чих. А как только понятно, что делать и как лечить – приходит спокойствие. Уж то, что нужно, я точно сделаю. И сделаю хорошо. Главное знать – что.
Я больше не отвлекалась на Эриха. Я покачивала ребенка на руках, прижав его лобик к своей груди. Смотрела на то, как мечутся под тонкими веками зрачки. И напевала:
- Крошка Вилли Винки
Ходит и глядит…
Кто не снял ботинки?
Кто еще не спит?
А еще я очень, очень надеялась, что любимый мой гном, самый лучший на свете дедушка, как-то догадается о том, что надо делать. И тоже поможет Вилли уснуть.
Сон – вот последняя надежда. Сон, переводящий информацию, не усвоенную за день, из сознания в подсознание. Маленькие человеческие детки, собственно говоря, именно этим каждую ночь и заняты.
Прошел час… Я уже не вдумывалась в слова песенки, Движение глаз у Бонкина замедлилось, а дыхание стало ровней. Губы повлажнели, с них исчез белый налет. Он все же уснул. А я все качалась, замкнутая в кольце рук отца своих детей. Все пела. Путала слова, путала буквы в словах, но – пела. Как раньше, во время истерик. Реальность плыла и размывалась. Какие-то лица то появлялись, то исчезали. Кто-то что-то говорил. Кто-то чего-то хотел. Один раз к моим губам поднесли стакан с водой, и я жадно сделала несколько глотков. Впрочем, губы моментально пересохли снова. Они давно потрескались и болели. Мужские руки, что давали мне ощущение опоры, тоже то исчезали, то появлялись. Эриху, видимо, приходилось куда-то отходить, что-то улаживать. Мне не было до этого дела. Я – пела Бонкину. И это была задача, решение которой отнимало все мои силы.
Потом как-то все успокоилось вокруг, затихло. Меня снова обняло чужое тепло. И я не сразу поняла, что пою не одна. Что мы с эльфом, как и когда-то у реки, выводим слова песенки вместе:
Где ты, Вилли Винки?
Влезь-ка к нам в окно…
Кошка на перинке
Спит уже давно…
Я успела даже подумать, что вот: он выполнил свое обещание. У нас двое сыновей. И мы поем им (им, обоим, потому что Вилли и Вонки сейчас были связаны неразрывно, и ощущали одно и тоже) колыбельную. И что это почти счастье. Почти… потому что мне было очень и очень страшно. А страх как-то мешает ощутить счастье. Нет, за Бонкина я больше не боялась. Он не умирал. Он просто спал. Я боялась за себя. Сколько прошло времени? К Холмам мы подъехали где-то в час ночи. Судя по тому, что мой язык давно и безнадежно заплетался, а глаза словно засыпали сухим песком, и открыть их было уже не возможно, пою я тут никак не меньше двух часов. А. может, и больше. Для верности стоит считать, что сейчас четыре часа утра. А.. во сколько светает в сентябре? Ведь с рассветом я умру. Ведь человек, проведший ночь в Холмах, утром умирает от старости. И я это помнила. А вот то, что я это так и не сказала Мишке – это я постаралась забыть.
Впрочем, был у меня и еще один, более конкретный страх: я очень боялась все же уснуть, и уронить ребенка. И только потому положила его на кровать, и легла рядом – обнимая, обвивая малыша собой. Как кошка – котенка. Еще пару раз шепнула: «Крошка Вилли Винки…». И тут же уснула сама. Словно в черную воду провалилась. «Умру вот – и даже не замечу» - тенью мысли пронеслось в голове.
(Продолжение следует)