Салам, Расул! Когда меня отец в горы позвал сено косить и долго пропадал, ты говорил: «Дуца аб нухалда ц1акъ х1ухьел ккуна» («Ты на этот раз надолго затаил дыхание». В смысле пропал). Я раньше не слышал этого выражение, кроме как у тебя. Что я тут говорю, ты ведь много сказал гениального, чего не мог говорить остальной мир. Так и бывали для меня расставания с тобой. Я будто переставал дышать в этом расставании и возвращался вновь и вновь, как за глотком свежего воздуха, жаждущий - твоих слов, твоего юмора, твоих стихов.
Так и не насытился. Однажды в начале ноября ты покинул всех нас, весь большой мир, родной дом, где тебя окружали любимые дети, внуки, твое рабочее место, где собирались поэты, читатели, гости, просто неравнодушные люди, которые тебя ценили и любили. Ты взял и ушёл неожиданно…Неожиданно? Но как так скажешь - ты в стихах последних лет все чаще и чаще говорил, что уходишь:
«Босун буго дица кассалда билет, «конец» - ин абулеб станциялде»
(Купил я билет в кассе, на станцию с названием «конец»).
Так и вышло, у тебя была необычная, чрезвычайно яркая, непохожая на остальных жизнь, а ушел туда, как и все простые смертные.
Ты не раз писал и об этом равенстве людей в конце и в мудрости Творца в этом равенстве. В этом и была твоя гениальность. В наших встречах у тебя часто бывали эти мрачные мотивы и ожидания чего-то непонятного и не очень приятного. Помню декабрьский вечер 2000 года. Золотистый закат уходящего солнца осветил твой уютный кабинет на втором этаже дома на Чернышевского. Я тебя застал за рукописями. Мы тепло поздоровались. Салихат принесла тебе лекарства и воду. Аминат подала нам чаю. С первого взгляда возле тебя было такое умиротворение, покой, забота близких, но в доме нависла невосполнимая печаль и горе. Ибо дом был лишён самого важного, что давало тепло, уют и смысл этому дому. Ушла навсегда очаровательная, умная, тонкая, деликатная Патимат Саидовна. Это чувствовалось, как только переступишь порог дома.
Мы с тобой в тот день должны были прочитать продолжение цикла стихов «Годы и дороги». Неожиданно для меня ты начал читать другое стихотворение. Так бывало у тебя. Сложно было подчинить состояние души нашим планам. Оно ежеминутно менялось. В твоем стихе был диалог с женщиной-доктором в больнице, где она утешает тебя, что болезнь пройдет, и ты вылечишься. Когда ты засыпал ее вопросами, она признается, что главный твой диагноз называется «старость». В вашем диалоге есть выворачивающий душу финал, где она молчит от безысходности и не может ответить на следующие вопросы, и ты закончил стих:
…Хадуй дой юц1ц1ун ч1ана,
Дие жаваб бач1инч1о…
Хабалазул занахъе
Балеб бук1ана г1азу…
(…Затем она замолчала
Не нашла, что ответить…
На надгробие рядом
Падал запоздалый снег).
Я оказался в неловком положении и попытался отвлечь тебя от этой неблагозвучной ноты печали, горя, грусти. И тут же осознал, что на бумаге у тебя выйдет только то, что на душе. А в душе было опустошение. Но ты как поэт велик тем, что даже опустошение душевное и отсутствие желания что-либо передавать ты передавал в стихах точно. Во всем поэт, и в горе, и в радости, и вдохновении, даже в его отсутствии. Всё у тебя превращалось в стих, волновало этим миллионов.
Жизнь продолжалась, несмотря на утраты и горе. Были и мгновения юмора, смеха, весёлых историй, встреч, расставаний, дискуссий, стихов любви и песен. В памяти ты остался разный. Об этом буду писать тебе, вспоминая былое, хоть это и не самые счастливые для тебя годы. Для меня эти 4 года нашего знакомства, совместной работы с тобой – целая эпоха. Я не знаю, как упорядочить мои дневниковые записи, и в каком хронологическом порядке они должны идти. С другой стороны, думаю, зачем их упорядочивать-то? Ведь у нас с тобой ничего не выходило, когда мы пытались что-то делать по плану.
Помнишь, как-то ты у меня спросил сколько мне лет? Я сказал, что 27. Ты сказал, что тебе 77 и удивился разницей в 50 лет. Я в ответ пошутил, что это немного, между мною и Махмудом из Кахабросо – 100 лет. Ты в ответ посмеялся, что между тобою и Махмудом тоже 50 лет и добавил: «Тебя разбаловал я, пью с человеком на 50 лет младше, Махмуд со мной вина не пил».
Жаль, конечно, что природа два раза через 50 лет дала гениев литературы аварскому народу, а в наш век пожадничала, сэкономила. Надеюсь, что к твоему столетию родится новый Махмуд. Если услышу голос, сообщу, Расул… Продолжать не буду, тут ведь мы не одни, живым надоест долгий наш разговор о поэзии. Ныне приоритеты другие,
Миром правит безвкусица, лесть, подхалимаж, угодничество, формализм, любой талант, искорки таланта и непохожести губят, гасят, уничтожают. Бездарности диктуют художнику, как вписаться в конъюктуру, не мешать их комфорту, многим приходится молчать и быть такими же серыми, тихими и безликими.
По такому случаю:
Когда я написал это письмо Р.Гамзатову, оно было опубликовано и на моей странице в интернете. Как-то приехал брат из аула, он заметил письмо, и мы разговорились. Прочитал он на тему серости и безликости чиновников какое-то стихотворение и ушел по своим делам. Я его забыл, и не могу сейчас вспомнить. Потом вспомнил один из относительно удачных переводов Марины Ахмедовой стихотворения Р.Гамзатова «Посредственность». Оно тут к месту:
Посредственность без меры, без конца
Заполнила высокие трибуны.
И микрофоны, заглушив сердца,
Гремят сегодня громче горских бубнов…
Посредственность, тебя я не люблю,
Но и вражды своей не удостою…)
Все трибуны и высокие кабинеты занимают посредственности. Они удобны, покладисты, исполнительны, без амбиций и лишних вопросов выполняют волю вышестоящих. Это важно тем, кто наверху, потому что им тоже спущен сверху такой же формат отношений. Это уже другая тема. Хотя в поэзии говорил то, что должен, и как положено по совести, а в жизни Гамзатов тоже соблюдал протокол, с иронией и сарказмом относился моему юношескому максимализму, тем, что не мог себе найти места, соответствующего своим амбициям. Однажды Расул сказал: «Я тоже много критиковал хакимов в твои годы, когда же с ними познакомился, неплохие люди оказались. Уверен, что и ты придешь к такому мнению с годами…».
Помню, в отцовском доме я брату рассказываю, что как-то за столом у Расула Гамзатова сидели сам Расул, председатель правительства Хизри Шихсаидов и я. Отец, который читал газету, оторвался и пристально смотрит на меня и спрашивает:
- Кто???
- Расул Гамзатов, Шихсаидов и я…
Он так выразительно на меня посмотрел, на его лице было то ли сомнение тому, что я говорю, то ли удивление «что за дурак, ты кто такой там сидеть?». Но ничего не сказал и привел в пример одного камилухца, который рассказывал людям, как он сидел с первыми лицами республики. Я замолчал... (продолжение во втором письме)