Тоска накатывала на Валеру всегда в один и тот же день – 31 декабря. Это даже не тоска была, а леденящий ужас, который загонял Валеру в самый темный угол многокомнатной коммуналки, где он сжимался в комок и, зажав голову руками, немо мычал от нарастающего в ушах воя и клекота, за которым всегда следовало одно и то же: темно-бурый фонтан взрыва от положенной в трех метрах мины в оранжевом опахале пламени. Тогда, в последний день декабря 86-го года, Валера впервые встречал Новый год не с мамой и бабушкой, без привычной с детства елки с белобородым Дедом Морозом, без аромата тающего воска и мандаринов, плавно растекающегося по комнате. Не было ничего привычного и сладостного. Была жара под сорок, желтый афганский песок, от которого нет спасения, и вместо Деда Мороза – «духи», с белозубым оскалом в провале черной бороды, с горловым клекотом пачками скатывающиеся с гор. И обвешаны они были не стеклянными шарами и хлопушками, а гроздьями ручных гранат и магазинами от родных советских АКМ…
Смутно помнил Валера, как их колонна нарвалась на перевале на засаду, как молча ткнулся при первых выстрелах простреленной головой в щебень Володька Демин из Перми и как Ином Новрузов из Ташкента тонко, прямо таки по-заячьи верещал, зажимая ладонью окровавленное лицо с выбитыми осколком гранаты глазами. Как он сам бестолково и непрерывно палил из «калаша», пока не услышал тот самый клекот СВОЕЙ мины и увидел грязно-бурый цветок взрыва в нескольких шагах от себя. А потом – тряска и вибрация переполненной ранеными «вертушки», дымные шлейфы «стингеров» за иллюминаторами, госпиталь в Кабуле и с трудом услышанные сквозь гудение в залитых кровью ушах слова обритого наголо, с роскошными рыжими усами хирурга:
– В рубашке парень родился. Ни царапины, контузией отделался…
Каждый год 31 декабря… Совсем как в знаменитом рязановском фильме. Абсолютный трезвенник, в этот день Валера надирался вдрызг, чихая на запреты врачей, только бы не думать, не вспоминать тот проклятый бой на Саланге, заезженные дороги которого были обильно политы кровью советских пацанов.
К вечеру Валера очнулся от длинных дверных звонков. С трудом разлепив веки, вслепую, шаря руками по стенам, добрался до входной двери и долго гремел многочисленными, по одному на каждого хозяина, замками. Стоявший под дверью Сашка Одинцов широко раскинул руки (в каждой по бутылке шампанского) и пьяно и радостно проорал:
– С Новым годом, с новым счастьем! Лера, принимай гостя.
Молча повернувшись к приятелю спиной, Валера вяло махнул рукой и потопал обратно в комнату. Пробухав следом за ним тяжелыми ботинками, Сашка по-хозяйски вошел в комнату и грохнул на стол шампанское.
– А где мать?
– А-а… В деревню уехала, к сестре.
– Хоккейно! – Сашка радостно потер руки в предвкушении выпивки. – Отметим в дружной мужской компании!
Когда опустела вторая бутылка, Одинцов кисло посмотрел на часы и вздохнул:
– Вот… мать! Не рассчитали. Еще только десять, а у нас уже пусто. И денег нет. У тебя нет?
– Тоже пустой.
Приунывший Сашка снова протяжно вздохнул:
– В двенадцать и чокнуться будет нечем.
Чуть подумав, Валера поднялся с дивана.
– Одевайся.
– Куда?
– Одевайся, говорю. Будет тебе выпивка. Сейчас с гитарой ко дворцу пойдем.
– Ну?
– Сашка, – Валера поморщился, – до чего же ты тупой. Там же все пьяные и щедрые. Что-нибудь залудим под гитару, глядишь, и нальют.
Повеселевший Сашка вскочил с дивана и хлопнул Валеру по плечу.
– Голова!.. Я всегда говорил, что ты почти гений…
Город гулял, пьяно и бестолково, как бывает только под Новый год. Орали дети, визжали нервные дамочки, скатываясь с расписных горок, пьяно горланили песни мужики, собравшись в кружки вокруг залетных баянистов. И милиция, корректно-нейтральная в эту ночь, спокойно прохаживалась поодаль, вмешиваясь в гульбу только в случае откровенных потасовок.
Сашка с Валерой быстро собрали вокруг себя компанию молодых парней и девиц, слетевшихся на переборы Валеркиной двенадцатиструнки. Наливали после каждой песни, щедро и любвеобильно, упрашивая петь еще, не обращая внимания на замерзшие Валеркины пальцы и откровенную путаницу в аккордах. Через час Валерка снова был в стельку пьян, поставил запасную струну вместо порванной, а Сашки хватало только на то, чтобы пьяно подмыкивать и приплясывать. Но когда Валерка, стряхнув хмель, запел свою любимую, поредевшая было вокруг них толпа снова увеличилась за счет группки молодых парней в одинаковых армейских бушлатах и шапках.
Тихонько трону я свою струну,
Смахнет слезу тайком платочком мама,
А я для вас для всех сейчас пою,
Пою для вас, ребята из Афгана…
Один из парней, размазывая слезы по лицу и мусоля в губах давно погасшую сигарету, жалобно провыл, впихивая Валерке в руки бутылку водки:
– Братан… Выпей, братан, за нас…
Глотнув прямо из горлышка, Валерка с недоверием покосился на парня.
– А ты что, в Афгане служил? Вроде молод…
– Хуже. Неделя как из Грозного приехал. Видел бы ты, что там творится…
– Я видел… Кровь везде одинакова. Пей и ты. Пей, пей… Да не морщись. Помянем, зема, не вернувшихся…
Уже далеко за полночь уходили с опустевшей площади домой, грея в карманах по бутылке водки, подаренные расслюнявившимся от избытка чувств вернувшимся из Чечни парнем. Сашка, шатаясь и попыхивая сигаретой, удовлетворенно бормотал у Валерки за спиной:
– Ох, мама… Щас придем, вмажем, согреемся. Хорошо, когда есть чем догнаться…
– Эй, ребята!
Обернувшись на голос, Валера выжидающе посмотрел на окликнувшего их парня лет тридцати. Он подошел вплотную, высокий, ладный, с томными усиками над губой, и простецки протянул руку.
– Дима… Я слышал, ты про Афган пел. Я тоже там служил. Не хочешь заглянуть на огонек? У меня ребята сидят. Выпьем, вспомним старое. У тебя гитара, а мы без музыки.
Валерка, представив себе перспективу попойки с Сашкой в пустой квартире, охотно согласился.
– Пойдем. Далеко?
– Рядом, два квартала…
Покрутившись дворами, подошли к серой кирпичной пятиэтажке и вошли в крайний подъезд. Дима позвонил в дверь на первом этаже и пояснил открывшему парню с поросячьей мордочкой:
– Встречай гостей, Эдик. Тоже афганцы.
И подмигнул. Осклабившись, Эдик понимающе кивнул и распахнул дверь.
– Гостям всегда рады, входите.
Тяжелая дверь захлопнулась у Валеры за спиной.
Войдя в единственную освещенную комнату, он посмотрел на четверых мужиков, удивляясь разнице в их возрасте. Младшему было не больше восемнадцати. Самому старшему, судя по потрепанному виду, – далеко за пятьдесят. Сев за стол, Валерка выставил на стол бутылку.
– Мы со своим, мужики, без обид. А вы что же, все в Афгане служили?
– Ага… – Молодой пацанчик хохотнул. – Я сыном полка, а вот он, – парень ткнул грязным пальцем в пожилого, – командиром. Трижды орденопросец, ветеран квартирных баталий.
Пожилой, ухмыльнувшись в вислые усы, ловко распечатал бутылку, опрокинул в глотку полстакана водки и пискляво сказал:
– Он шутит. Он у нас всегда шутит.
Почувствовав себя неуютно от их откровенно издевательского тона, Валерка обернулся, но ни Сашки, ни Димы с Эдиком за спиной не обнаружил. Попытался приподняться со стула, но тут же рухнул обратно от резкого удара по плечу.
– Сидеть!
– Да вы чего, мужики?
Писклявый матерно повторил:
– Сидеть, пацан! Дойдет и до тебя черед.
– Какого чер… Да вы чего, мужики?
В прихожей что-то грохнуло, послышался Сашкин вскрик, и Валера, отбив руку пожилого, выскочил из комнаты.
Сашка с разбитым лицом лежал на полу, удерживаемый свиноподобным Эдиком, а Дима старательно обшаривал пустые Сашкины карманы. От дикости происходящего Валера неожиданно тонко вскрикнул:
– Вы чего делаете, козлы?
Поднявшись на ноги, Дима тускло посмотрел на него глазами обкуренного наркомана и, подпрыгнув в воздухе, врезал ногой в челюсть. Падая, Валерка еще заметил ухмыляющуюся рожу Эдика, потом глухо ударился головой о какой-то сундук у стены и потерял сознание…
Очнулся он от холода и боли в избитом теле. Открыв глаза, Валерка обнаружил себя лежащим на снегу в одном стареньком пиджаке. Норковой шапки, дубленки и серебряного перстня на пальце не было. Рядом сидел на корточках Сашка, тоже раздетый, всхлипывая и вытирая кровь с разбитого лица. Гитары, обошедшейся Валерке в копеечку концертной «чешки», тоже не было.
С трудом сообразив мутной после удара головой, что к чему, Валера заскрежетал зубами.
– Ах так, да?
Поднявшись на ноги, он рванулся в подъезд. Следом за ним бросился Сашка, хватая за рукав и упрашивая:
– Лера, не надо! Пожалуйста… Уйдем, пока совсем не убили. Лучше в милицию…
– Да пошел ты…
С ходу Валерка врезался плечом в дверь, потом еще и еще. Дверь слегка приоткрылась, и в щель выглянул Дима. За спиной у него маячило свиное рыло Эдика. Невыразительно посмотрев на Валеру, Дима тускло спросил:
– Тебе мало? Сейчас добавим.
– Отдай вещи, сволочь!
– Ага, щас…
За захлопнувшейся дверью радостно заржали. Валерка ткнулся еще раз, но, получив удар в лицо, кубарем скатился по лестнице.
Яростно матерясь, он зашагал по темной улице. Следом трусил Сашка, всхлипывая и зябко подрагивая от холода. Валерка, вне себя от бешенства, матерно бормотал:
– Так, да? Ну ладно, еще посмотрим. Адресок я ваш запомнил…
Прошли мимо опустевшей площади у дворца, по темной аллее. Уже почти возле самого дома Валера услышал окрик за спиной:
– А ну стой, мужики!
Обернувшись, он увидел двух сержантов, выбирающихся из патрульного «уазика». Один грубо схватил за воротник отставшего Сашку. Второй, не спеша и уверенно, направился к Валере.
«Заметут в трезвяк, – мелькнуло в голове, – и сделать ничего не смогу. А прощать тем козлам…» Сорвавшись с места, Валерка побежал в ближайший двор, задыхаясь от морозного воздуха, почти оглохший от бешеного стука в ушах. Сержант бежал сзади, явно не намереваясь отставать. Заскочив в подворотню, Валерка поскользнулся и грохнулся на протаявший возле люка теплотрассы асфальт, прямо на кучу строительного мусора, больно ударившись коленом. Нащупав рукой обрезок толстой стальной трубы, неловко поднялся, морщась от боли и постанывая. Заслышав шаги бегущего сержанта, сделал шаг, второй и, круто развернувшись, пошел обратно, сжимая в озябшей руке трубу.
Сержант резво выскочил из-за угла и тут же рухнул на снег от тяжелого встречного удара в грудь. Отбросив трубу, Валерка оттащил отключившегося сержанта к стене, аккуратно посадил его и натянул на голову откатившуюся при ударе шапку. Похлопав по щеке, вытащил из кобуры «макарова» и пробормотал:
– Извини, браток, так получилось. Мне он сейчас нужнее.
Шагая по пустой улице, Валерка плотно сжимал в руке рукоятку пистолета, морщась от безрадостных мыслей: «Теперь хана. За нападение на мента срок светит…»
Окна злополучной квартиры были уже темными, и на звонок никто не отвечал. Совсем отчаявшись, Валерка вышел на улицу и тут же заметил свет в кухонном окне. Метнувшись обратно в подъезд, он забарабанил в дверь кулаком. Открыли смело, без вопросов и предосторожностей.
Заспанный Эдик тупо посмотрел на Валеру – и тут же влетел в прихожую, получив удар рукоятью пистолета в лицо. Широко расставив ноги, Валерка навис над ним и злобно прошипел:
– Пошел в комнату, урод…
Увидев пистолет, Эдик взвизгнул и на карачках пополз в кухню.
Пнув его в зад, Валерка снова прорычал:
– Я сказал – в комнату… Что, страшно стало? А бить вшестером одного? Пшел!
На шум из комнаты выскочил Дима и, с ходу уразумев ситуацию, кинулся на Валеру, прямо навстречу оранжевому пламени из ствола…
Падал он мучительно медленно, хрипя и зажимая рукой простреленное горло. Эдик дико визжал, забившись в угол. Ему Валерка всадил в голову две пули подряд и ринулся в комнату, злобно пнув на ходу уже мертвого Диму. Четверо в комнате ошалело соскакивали с постелей, пытаясь сообразить со сна и перепоя, что происходит. Закричать успел только молодой пацанчик, остальные беззвучно падали где стояли, с простреленными головами и изумленными рожами…
Натянув на себя шапку с дубленкой, Валерка сгреб в охапку Сашкины вещи и, усталый, опустошенный от происшедшего, опустился на пол. Долго сидел, покачиваясь из стороны в сторону, мучительно постанывая от наплывающей ломоты в висках. Перед глазами мелькала наглая рожа Эдика, мутный взгляд Димы, бесчувственный сержант в подворотне и четверо скрючившихся в предсмертных позах трупов. И еще желтый песок, фонтанчиками взметывающийся от взрывов гранат…
Я тоже знаю, что такое «АКС»,
А ты бежишь в атаку под обстрелом.
Ты не волнуйся, брат, служи, гордись,
Ведь ты мужским, серьезным занят делом
Ты не волнуйся, брат…
Оттянув затвор, Валерка остекленело посмотрел на последний патрон и медленно засунул ствол в рот.
Все было как тогда. Вой и клекот, желтый песок перед глазами и гортанные крики «духов». А потом – бурое облако взрыва в ярко-оранжевом опахале пламени, кисло-соленый вкус крови во рту и тишина.
Звенящая, как гитарная струна.
Алексей КЛЕНОВ
Издание "Истоки" приглашает Вас на наш сайт, где есть много интересных и разнообразных публикаций!