Его несли на руках до самого поворота на Елань-Яр. Словно хазрята. И оставили там навсегда, похоронив надежды и нереализованный талант, дарованный свыше…
Он был с рождения умен. В год говорил, за километры отличал по звуку мотора одну машину от другой, в школе учился отлично… Учителя говорили: «Вот молодец! Он прославит наши края, станет профессором…».
Ему не было и 13-ти, когда небеса, подарившие деревенскому мальчику ясный ум и доброе сердце, призвали его обратно…
Это был солнечный день. Очень светлый и не по-осеннему теплый. Много людей во дворе. Черный стол разложен, но не для трапезы. На него позже поставят маленький гроб, чтобы все деревенские и пришедшие из других мест могли попрощаться с мальчиком, выросшим на их глазах и не успевшим даже мало-мальски окрепнуть…
Первая встреча с настоящим горем, я помню ее так, будто вчера… Вдруг, казалось тогда, вдруг ни с того, ни с сего, умер старший брат. Ему неполных тринадцать. В таком возрасте не умирают – мы это знали. Но он взял и ушел…
Мне всего четыре тогда. Но я помню его живым. И помню все детали, почти все, этого дня.
Уже прошло почти 55 лет, а я вижу: на полу в зале нашего деревянного дома сидит папа и держит его в объятиях. Всю ночь. Мама с черной повязкой на голове… Люди тоже сидят на полу и читают молитвы. Тихий плач по всему дому. Даже мы не кричим. Только младшая сестра Наиля, которой чуть больше полугода, хнычет в кроватке. К ней подходят бабушки и качают. И Роза еще совсем мала – ей два. Нас уже пять в семье…
Было пять. В тот сентябрьский день нас стало меньше на одного. С ним сейчас было бы десять…
Родители поженились в 54-ом. В 1955 родился сын. Назвали его Нургали. Он соответствовал своему имени: светлый. И очень серьезный. Не помню его улыбку. Такой сосредоточенный и, казалось, взрослый.
Родители иногда оставляли нас с ним, как старший он должен был смотреть за малышами. Но какой же он взрослый? Он и сам боялся вместе со всеми – темноты, ночи, в которой полно видений… Однажды, помню, захотелось мне в туалет, и целая орава так и не решилась выйти из дома, страшно… Детская память цепкая: там же духи гуляют, ераклар, а мы их страшимся…
В воскресенье дядя Ахмет увез его в кабине своего грузового авто на учебу в Супру, это 25 километров от Ренчиков. В дороге ему поплохело. «Зачем мама накормила меня яйцами, - сетовал он». Его больное сердце реагировало на запах бензина, на тряску, долгую езду… Раньше машины и трассы другие… А в интернате он заболел. Ночью никто из товарищей рядом не захотел бежать за врачом – боялись. Утром ему было совсем уже плохо. Умирая, жалел не себя, маму: «Она же будет плакать…»
И она плакала. Долго. Но со временем успокоилась. Кажется, ее организм, чтобы выжить с таким количеством детей, что у нас, и тяжелым деревенским бытом, отключил эту опцию памяти. Недавно она вдруг не смогла даже вспомнить день его рождения. Она-то при своей фантастической способности помнить все! И я поняла: память стерла «файлы», которые причиняют боль…
На кладбище его провожали огромной толпой. Больше таких похорон в наших деревнях не бывало. Вереница людей, в которой мы почти потерялись. Приехали его одноклассники, учителя. Даже был фотограф – есть снимки с его могилы…
Я бежала рядом с Софьей, что чуть постарше. У меня спадывали не только туфли, но и трусы. Софье надоело мое отставание и она отдала мне сапожки, следя за тем, чтобы белье совсем на спало с меня…. Мы так и стоим на кладбищенском фото рядом – она, красивая и кудрявая, как маленький Ильич, а я – в платке, с кривой черной челкой, в сапогах по колена, и мои панталоны видны из-под платья…
Никогда потом я не видела, чтобы на татарских похоронах были венки и бросали цветы. Последний путь брата был усыпан красными гвоздиками – два километра до деревенского кладбища, что находится на свертке в соседний поселок Елань-Яр…
Он снился маме. Будто зашел тихонечко в дом, встал у порога, не проходя, и поставил на пол узелок. Помните, вязали такие из платков – концы крест-накрест?.. И сказал: «Здесь мои знания. Раздай их детям!».
Я была похожа на брата. Первое время после его смерти входившие в дом восклицали: «Вылитая Нургали!». Но мне кажется, мы очень разные. Объясню потом, почему.
Мне тоже долго снился наш брат. В детских сновидениях, помню, появлялся с подарками – например, розовыми колготками, которых мы сроду еще не знали и не носили. Их просто нельзя было купить, в деревенский сельмаг такой дефицит не привозят…
На днях мы с сестрами пытались вспомнить день его рождения. Мама вдруг сказала (впервые!): «Он родился 27 октября, а записали 27 ноября. Я не могла поехать в загс, а отец был в больнице»… Вот почему я пишу о нем именно в завершение ноября… Надо было чуть раньше, но я не могла – слишком личное, слишком плачется… Я и сейчас в слезах…
Нынче осенью мама съездила в Ренчики. И вдруг привезла его дневник. Особенный «экспонат», по которому можно судить о прилежности ребенка, тянувшегося к учебе и знаниям… Никогда, понимаете, никогда я не видела более ответственного заполнения школьного дневника, как у нашего брата. Он записал имена, отчества и фамилии всех своих учителей, подробно заполнил расписание… Ставил отметки, показывал их родителям… Писал домашние задания, а если их нет, объяснял, почему: копали картошку, собирали мусор, играли в волейбол…
Никто из нас уже не был таким. Да, мы хорошо учились… Но его дисциплинированности и ответственности не было уже ни у кого… Даже почеркали его дневник…
Прошло много-много лет… Его душа, наверное, стала старше. Как и наши. Наверное, он подрос и окреп. Он первым встречал отца, когда тот отправился в райские кущи… Мама говорит, перед смертью папа разговаривал с ним, хотя рядом находились другие…
Был ли нужен его приход в этот мир? Тринадцать лет – так мало, и так обидно… Но он сделал нам всем огромный подарок – не только тот узелок со знаниями, больше. Своим уходом он изменил наш мир. Изменил папу, который после этого стал совсем не требователен к детям. И мы благодаря этому выросли в понимании, что нам позволено все! Мы никого и ничего не боялись – не знали запретов и слова «нет». А когда родители разрешают тебе все, ты способен дерзать и лететь высоко…
Он всегда был рядом – памятью о том, что жизнь может быть скоротечной и надо бы жить сполна, осуществляя не только свои мечты, но и надежды родителей… Маленький мальчик, не ставший даже 13-летним, многое изменил в нашей жизни. И мы помним его до сих пор…
Интересно, если другая жизнь существует, узнаем ли мы друг друга там? Или будет так: папа подведет нас к нему и скажет: «Вот, балам, твоя сестра, что похожа на тебя на подростка! Она – журналист и хранит твой дневник»…
А я стану говорить: о том, что полвека помню тот горький день, что удивляюсь его дневнику и понимаю теперь его небесную миссию…
И стану пытать: каково ему было смотреть на нас сверху все эти годы? Похожи ли мы? Рад ли он назвать нас своими сестрами?
А потом повернусь к отцу и спрошу напрямик (мы такие, похожие на него): «Как выдержало твое сердце, когда ты всю ночь держал потухшее тело в своих последних объятиях? Не горело ли оно как на раскаленных углях? Как пережил ты эту ночь, этот день? Все другие ночи и дни, зная, что он остывает в холодной одинокой могиле?»
И мне кажется, почему-то кажется, что ответит за него Нургали, который вспомнит, что его душа, согретая горячими объятиями отца, вознеслась тогда прямо к Аллаху и просила простить все грехи отца и дать ему время, чтобы поднять на ноги всех его детей. А когда его миссия завершится, он вернется к нему и будет вести с ним умные разговоры о философии и нетленности великой земной любви…
