Третья часть.
Эпоха разложения.
«Прошло не более десяти лет с тех пор, как мы видели их, а положения действующих лиц до того изменились, что не осталось и следа тех искусственных связей, благодаря которым головлевская семья представлялась чем-то вроде неприступной крепости. Семейная твердыня, воздвигнутая неутомимыми руками Арины Петровны, рухнула, но рухнула до того незаметно, что она, сама не понимая, как это случилось, сделалась соучастницею и даже явным двигателем этого разрушения, настоящей душою которого был, разумеется, Порфишка-кровопивец».
«Из бесконтрольной и бранчливой обладательницы головлевских имений Арина Петровна сделалась скромною приживалкой в доме младшего сына, приживалкой праздною и не имеющею никакого голоса в хозяйственных распоряжениях. Глова ее поникла, спина сгорбилась, глаза потухли, поступь сделалась вялою, порывистость движений пропала».
Иудушка иногда приезжал в Дубровино, чтоб поцеловать ручку у доброго друга маменьки: из дома он ее выгнал, но почтительности не прекращал – все должно быть по-Божески. Во время его визитов Павел Владимирыч запирался на антресолях и сидел взаперти все время, покуда Иудушка калякал с маменькой.
Пришло время сказать, что Павел Владимирыч не избежал-таки фамильного головлевского недуга – пьянства, и, уединившись на антресолях с самим собой и графинчиком, возненавидел общество живых людей и создал для себя особенную фантастическую действительность, главными героями которой были: он сам и кровопивец Порфишка. Он и сам не осознавал вполне, насколько глубоко залегла в нем ненависть к Порфишке. «Он ненавидел его всеми помыслами, всеми внутренностями, ненавидел беспрестанно, ежеминутно».
Ненависть, помноженная на пьянство, принесла ожидаемый эффект: Павел Владимирыч вскоре почил, не оставивши завещания из чистого упрямства. Ненавистный Иудушка наследует Дубровино в качестве прямого наследника, Арина Петровна, убегая от любимого сына, переезжает еще дальше, в Погорелку – именьице сироток Анненьки и Любиньки.
Билась Арина Петровна всю жизнь ради семьи, слово «семья» не сходило с ее уст, а подошло окончание жизни, ан, семьи-то и нет. Тем паче, что и сиротки, как только подросли, выпорхнули из гнезда и подались, за неимением иных альтернатив, в провинциальные актрисы.
Известно, что подмостки провинциальных театров это вам не желудочный санаторий. Поначалу, в силу молодости и свежести, дело шло неплохо, но качества эти, как известно, преходящи и отсутствие таланта не компенсируют. Прорваться на столичную сцену не удалось, да, по-настоящему, и оснований для такого прорыва не было.
По прошествии немногих лет, несколько поистрепавшись от неспокойной театральной жизни, обе, сначала Любинька, а вслед за ней и Аннинька, пошли в содержанки к богатым, но благородным людям, которым благородство ничуть не мешало запросто обращаться с земским ящиком, то есть, с земской казной.
Только сестры вошли во вкус веселой жизни и, по настоянию благородных людей, приучились пить водку, как нагрянула снегом на голову, не то комиссия, не то ревизия, или, по-нашему говоря, аудит.
Имущество сестер: туалеты, украшения, драгоценности и кредитные билеты, добытые непосильным сценическим служением, описали и наложили на них секвестр. По окончании следствия и суда над благородными людьми, один из которых, бывший кавалерист, успел застрелиться, а другой просто пошел на каторгу, обездоленных сестер отпустили на волю.
Оказались они без средств к существованию, без покровителей, без профессии, способной прокормить честным трудом, зато с благоприобретенной алкозависимостью и отвращением к всякого рода деятельности, исключая, разве, «сценическую». А так как театральная сцена, даже провинциальная, отныне, в силу репутации, была для них закрыта, пришлось взять ангажемент в ярмарочном балагане. Это был ангажемент известного рода, согласившись на который, приходилось ездить и в номера. Сестры к этому времени порядочно поистаскались, так что и проезжие господа не всегда оставались довольны.
Что делать? Как жить дальше? Любинька поняла, что надо умереть. Она и умерла, отравившись серными спичками.
Аннинька, испугавшись травиться, решила вернуться в Головлево, к дяде, благо, он, когда-то, во время ее последнего приезда, в самом начале сценической карьеры, приглашал пожить у него, а то и, на некоторых условиях, остаться насовсем.
С родными сыновьями у Порфирия Владимирыча сложилось тоже не совсем ладно: Володенька впал в нищету и застрелился, не получив от папеньки никакой поддержки; Петенька проиграл казенные деньги, был осужден и умер на этапе, по дороге на каторгу. Когда он приезжал в Головлево просить у папеньки денег, папенька денег не дал, но в отеческом благословении блудному сыну не отказал.
Арина Петровна прокляла Иудушку за внука Петеньку и вскоре тихо и одиноко скончалась в Погорелке.
Еще одного сына, Володьку, прижитого Порфирием Владимирычем с сожительницей Евпраксеюшкой, сразу по рождении отвезли в воспитательный дом – с глаз долой.