Шатоха, с засохшими у носа соплями, уже битый час доказывал теть Марине и матери, ШО ПРАЛЬНА ОНИ НАШИ ИХ ТАМ ЭТО, НАДО И Я ЗА РУСЬ БАТЮШКИ ПОСТОЮ, сидя в отцовских тапках на босу ногу. Теть Марина, мысленно репетируя, как она завтра то же самое расскажет всему зассаному подъезду, доедала чикен-макфакен и периодически вставляла АГА и УГУ. Мать пила борщ.
Иногда Шатоха глотал слюни. Много глотал, шныряя в горячей голове как мышь, в поисках чужих мыслей. И уж если такова находилась, он сильно кричал, от чего теть Марина подпрыгивала, роняя листья российского салата с американского бургера. Неспойлерившая в подъезде мать пила борщ, попутно отдыхая от каждодневной политинформации.
ВЕСЕМЬ ЛЕТ! ВОСЕМЬ ЛЕТ! – орал Шатоха, практически перейдя на цифры, а потом слюни, слюни, слюни…
Потом ввалился Шатоха старший и отобрал тапки. ПРАЛЬНА ОНИ ТАМ ЭТО САМОЕ А ТО СОВСЕМ ОХЕРЕЛИ АБНАС НОГИ. Я Б ИМ САМ КАК ДАЛ БЫ ПО МАРДАМ. ПУСЬ ИХ ТАМ НЕМНОХА ТРЯХАНЕТ. Теперь АГА и УГУ переметнулись к Шатохе младшему, который теперь учил уму разуму ботов в чудом не пропитом отцом Самсунге. Мать предвкушала вторую тарелку борща и синяки. МЫ РУСЬ! РУСЬ! РУСЬ МЫ! – наперебой орали Шатохи.
Внезапно в открытую форточку влетел незнакомый голубь. От неожиданности «рядовые» дислоцировались на табуреты, акапельно воспроизведя букву А. Теть Марина засовывала в занятый рот свободную картошку. Мать молча взяла веник и дептицифицировала кухню.
Шатоха потом плохо спал. Волновался. Утром они шли на угря.
Всем дня!
