На рыбалке

Лодку медленно сносило течением в заводь, она скользила среди сплошных зарослей кувшинок, а за ней, под ней, в непроглядной глубине, словно зацепившись за днище и, как в танце, повторяя все изгибы и повороты, скользила темная бесформенная тень ведьмы.

Иногда, шутя, она вскидывала свои руки, царапая и раскачивая лодку с жутким скрежетом, ее черные разбухшие когти высовывались из воды, но на свету оборачивались цепкими ветками подтопленных деревьев.

- Ну, закрутила ведьма! – в сердцах сказал дед, - конец рыбалке.

Он со злостью рубанул веслом по цепляющемуся топляку, гнилое дерево брызнуло во все стороны, отчего лодка завертелась еще сильнее и ее потянуло вглубь залива, в саргассово море пузырящейся тины и водорослей. Леска спуталась, поплавки цеплялись за листья и ветки.

- Все, сматывай!

- Ну, деда, - законючила я, - давай отплывем, вон, на чистое место, только же начали!

Бросать рыбалку было жалко. Очень уж долго мы собирались, с вечера накопали червей и сложили их в консервную банку, пересыпав землей, закрыв и закопав в сырой соломе, чтобы не высохли. Дед с ночи заварил жмых для подкормки, накатали хлеба с постным маслом для наживки, починили снасти.

К реке спустились затемно, наскоро выпив холодного молока с хлебом и в темноте, быстро вычерпав лодку, отвязали громыхающую железную цепь, на дно постелили старый плащ, в который я закуталась от речного холода и, едва завиднелось, отплыли от берега. Идти на веслах было недалеко, но солнце успело встать и окрасить розовым небо, подсветить зеркало реки, проявив темную глубину, согреть холодные влажные доски лодки и разогнать туман.

Река стояла во всей своей вековой тишине.

И вот теперь надо было возвращаться! Я заныла сильней.

- Все, все! – сердился дед. – Ай, не видишь? Ведьма куражится, лодку водит. Это она рыбы наелась и дурит! Поэтому и клева нет. Да ты руки-то из воды вынь, откусит.

И точно, по пальцам что-то больно стегнуло и я быстро отдернула руку. Неприятно склизкое, разбухшее ухватило меня на короткое, отвратительное мгновение.

К берегу причалили вместе с соседом.

Дед молча, кивком, поздоровался, высадил меня прямо в топкую тину и потянул лодку к привязи.

- С уловом? – спросил он соседа, столкнувшись у колоды, где тот уже закрывал замок.

Сосед, дед Петька, молча кивнул, неторопливо сел на берегу и закурил. Когда я выбралась и подошла, дед ожесточенно выбрасывал на берег вещи.

Дед Петька погладил меня по голове и я съежилась от ужаса. Я его боялась, но он тоже был моим дедом, двоюродным.

Он пошел в гору, мы с дедом берегом.

- Ишь ты, всегда с уловом! – завистливо глядя на его длинную сухую фигуру, легко взбирающуюся по крутой тропинке, проворчал дед.

- И ведьма ему не мешает, - поддакнула я.

- Ведьма! Да она ему подруга, вместе воду мутят, - засмеялся дед, - одно слово, утопленник!

Историю эту я слышала.

Дед Петька появился в деревне после долгих лет, вернулся к жене и, поначалу, стал хозяйствовать. Но такая жизнь быстро ему опостылела, все чаще и чаще он, вместо покосов, стал уходить на рыбалку, сидеть подолгу в лодке с удочкой, уплывая с каждым разом по реке все дальше и дальше. А утонул у самого берега, прямо в деревенской заводи, поднялся в лодке на ноги, закачался и рухнул в воду. Прибило его к лодочной привязи и, когда вытащили, он уже не дышал.

Пока откачивали, с горы прибежала жена, баба Нодя и, растолкав всех, стала кружиться и шептать - ворожила. Потом велела погрузить на телегу и везти домой. И когда к вечеру к ней пришли соседки с помощью, дед уже сидел на крыльце и молча курил, глядя на реку.

Так я его и запомнила. Сидит во дворе, курит и смотрит на реку.

На рыбалке с тех пор ему всегда везло, всегда он возвращался с уловом, о чем вся деревня многозначительно перешептывалась.