1
Здание нашего института было старой, еще дореволюционной постройки. Толстые стены и двойные рамы высоких стрельчатых окон прекрасно предохраняли от зимних морозов, но в летнюю жару в просторных, с высокими потолками лабораториях стояла густая духота, хоть топор вешай. Не выручали даже распахнутые настежь форточки и двери. Задыхались не только люди, но и приборы — вентиляция не справлялась. К счастью, изнурительно долгий рабочий день подходил к концу, оставалось только позвонить Марьяне и условиться о месте встречи. Я помедлил, не решаясь поднять трубку, в глубине души надеясь, что Марьяна на сегодняшний вечер окажется занята. Малодушное желание, понимаю, но сил моих не было тащиться через полгорода, дышащего каменной мертвой жарой. Проклиная себя за бесхребетность, я все-таки поднял трубку и набрал номер ателье.
Марьяна откликнулась сразу.
— Думала, ты уже не позвонишь, — раздался в трубке ее ясный, безукоризненно свежий голос.
Марьяшку мою не брала никакая жара. Правда, холода она не любила, становясь зимою вялой и безразличной ко всему. Даже иностранные модные журналы, которые доставал мой друг Кроликов, переставали ее радовать.
— В семь, на нашем месте, — сказал я, не желая вдаваться в подробности своего настроения, по опыту зная, что Марьяну не проведешь.
— Выезжаю, — так же кратко отозвалась она.
В трубке раздались короткие гудки, но я все еще держал ее возле потного уха.
— Ты уже закончил? — нетерпеливо осведомился Кроликов, водрузив возле телефона авоську, набитую консервами. — А то мне надо жене позвонить, пока она еще на работе.
— Закончил, — буркнул я, брякнув трубкой о рычажки аппарата.
Я поднялся, захватил портфель, куда предварительно положил две бутылки «Жигулевского», купленного еще утром и до окончания рабочего дня простывающего в лабораторном холодильнике.
— До понедельника! — сказал я коллегам, спешно собирающим манатки.
В конце субботнего дня все торопились убраться подальше из города, кто на дачу, кто с палатками на берега рек и озер, лишь бы поближе к загородной прохладе. Мне в этом великом исходе не было места — все воскресенье я буду лежать нагишом на полу в своей комнате и читать диссертацию Полонского, у которого в понедельник защита и которому я на свою голову вызвался оппонировать. Зажав холодное из-за пива портфельное тулово под мышкой, я выбрался в коридор, чмокая подошвами по разогретому линолеуму, почти бегом бросился к мраморной лестнице, ссыпался на первый этаж, кивнул вахтеру и вырвался из душного склепа институтского здания в вечернюю относительную свежесть.
На «наше место» я опоздал. Автобусы подходили к остановке набитые битком. Я с трудом втиснулся в четвертый по счету. За что был наказан. Когда я подошел к «нашей» скамейке, помимо Марьяны, на ней обнаружился усатый и широкоплечий тип в ультрамодном джинсовом костюме. Достаточно было взглянуть на него, чтобы догадаться — тип сидит здесь не случайно, ему очень хочется познакомиться с моей Марьяшкой. Это было главной моей болью — все мужчины в городе хотели завести знакомство с этой высокой — ноги от ушей — длинноволосой брюнеткой, которая всегда одевалась по последней моде, потому что руки у нее тоже росли откуда надо. Если бы не поразительные способности Марьяны отваживать неугодных, мне, наверное, пришлось бы непрерывно драться с другими претендентами на ее внимание.
Она лишь мельком взглянула на меня, и я понял, что вмешиваться не следует, а лучше сесть в сторонке и ждать развязки. Что я и сделал. Солнце скрылось за башнями высотного здания, и длинная тень накрыла сквер у памятника великому поэту. Повеяло холодком. Я с наслаждением вытянул ноги, раскинув на спинке скамейки расслабленные руки. На Марьяну и незнакомца я поглядывал лишь искоса, словно меня не интересовал исход незримого поединка, который разворачивался в нескольких шагах от меня. Усатый тип силился найти предлог, чтобы познакомиться с долгоногой красоткой, чьи волосы цвета крыльев врубелевского демона, несмотря на жару, были свободно разбросаны по плечам. Бедняга и не подозревал, что Марьяна терпеть не могла распущенных волос, и жертвовала своим удобством только ради скромного научного сотрудника института прикладной кибернетики.
Внезапно самоуверенный усач густо покраснел, поднялся и кинулся вдоль сквера, едва ли не бегом. Мы с Марьяшкой дружно расхохотались и поднялись навстречу друг к другу. Это может показаться странным, но мы пока обходились без объятий и поцелуев. Редкостное целомудрие для людей, одному из которых уже перевалило за тридцать, но таков был молчаливый уговор между нами. Мы словно не хотели растрачивать зарождающееся чувство по мелочам. Со стороны мы походили, наверное, на брата и сестру, хотя внешнего сходства обнаружить не смог бы самый внимательный наблюдатель. Марьяна брюнетка, стройная, легкая, узколицая и большеглазая. Я склонный к полноте блондин, с рыхловатой физиономией и едва намечавшейся лысинкой.
— Что же ты ему такое внушила? — спросил я, слегка задохнувшись от смеха.
— Я превратила его в старика, — ответила она. — В развалину, страдающую недержанием.
— Не слишком ли жестоко?
— Не слишком, если учесть, что мысленно он начал раздевать меня, еще на подходе к скамейке.
— Когда-нибудь ты и со мною проделаешь такой фокус...
— Проделаю, если начнешь вести себя не по-джентльменски.
— Господи, и за что только я полюбил эту женщину! — патетически воскликнул я, воздевая руки к небесам цвета остывающей стали.
— За то, что меня нельзя не полюбить, — отозвалась Марьяна.
— И еще — за скромность, — добавил я.
Мы снова расхохотались. Отсмеявшись, сели на «нашу» скамейку, и я достал уже степлившееся пиво. Немедленно выяснилось, что открыть его нечем. Пришлось использовать заостренный завиток чугунной рамы — чудо литейного искусства, к которому были пришпандорены незамысловатые деревянные рейки сиденья. Вечер все решительнее вступал в свои права. С каждой минутой жара отступала, словно вражеская орда, откатывающаяся от города. Над нашими головами качала пожухлыми листьями сирень, затаившаяся до весны и потому никому сейчас не интересная. Мы молчали, прихлебывая «Жигулевское». С Марьяной удивительно легко было молчать. Может потому, что она всё понимала с полувзгляда. Кого иного такая женская понятливость должна бы настораживать, но я привык.
— У тебя какие планы на выходной? — вдруг спросила она.
От неожиданности я поперхнулся пивом, пришлось Марьяне хлопнуть меня по спине. Никогда она не интересовалась моими планами. Наоборот, это мне приходилось порой умолять ее выкроить для меня свободный вечерок. Марьяшка выкроить могла что угодно, недаром же в ателье, где она работала, от заказчиц отбою не было, а вот со временем у нее получалось хуже. А тут такой вопрос! Конечно, мне хотелось немедленно заверить Марьяну, что завтра буду всецело в ее распоряжении, но я вспомнил о диссертации несчастного Полонского, которого уже два раза проваливали на защите; нужно было его поддержать. Черт бы побрал этого неудачника, приспичило же ему именно в понедельник защищаться!
— Особых планов у меня нету, — попытался увильнуть я от прямого ответа, — но нужно освоить одно бездарное сочинение...
— Понимаю, — без малейшей обиды откликнулась Марьяна. — Всё тащишь из болота своего Полонского...
— О тебя ничего не скроешь.
— Да и не стоит, Сева, — сказала она. — Просто мне нужна твоя помощь.
— Что-то случилось?
— Да... У меня объявились родственники.
Это была новость. Дело в том, что Марьяна Григорьева круглая сирота. Ее родители погибли во время пожара. Пожарные нашли чудом уцелевшего младенца, и отдали в дом малютки. Другой родни у полугодовалой девочки не нашлось. Из дома малютки ее перевели в детский дом, где она и воспитывалась до совершеннолетия. Потом Марьяна поступила в текстильный институт, выучилась на художника-модельера и теперь работала в ателье. Вот и вся биография. И вдруг — родственники. Я не обладал сверхчувственным восприятием Марьяны, но ощущал ее неуверенность, и даже — вот странное дело — страх. Чего могла бояться эта удивительная девушка, которая взглядом остановила громадного пса, бросившегося на трехлетнего малыша? Был такой эпизод прошлой осенью.
— Расскажешь? — спросил я.
— Сегодня днем у нас на работе раздался звонок, — начала она. — Подошла Сюзанна, послушала, протянула мне трубку и говорит: «Марьяша, звонит какая-то женщина, говорит, что она твоя тётя...»
— Тётя?!
— Да... — сказала она. — Я взяла трубку. И я действительно услыхала радостный женский голос.
— И что он сказал... В смысле, что сказала эта женщина?
— Она сказала, что приехала за мною, вместе с моим старшим братом...
— Откуда приехала? — спросил я, как будто это сейчас было самым важным.
— Сказала, что всё расскажет при встрече. Встреча должна состояться сегодня ночью.
— Где же? У тебя в общежитии?
— Нет. В дачном поселке. В тридцати километрах от города.
— И ты собираешься поехать на эту встречу?
— Конечно!
— Погоди, Марьяша... — опешил я. — Это какое-то безумие... Женщина может оказаться обыкновенной мошенницей... или просто — душевнобольной. Зачем же тащиться на ночь глядя за тридевять земель?!
— Нет, — не согласилась Марьяна. — Я чувствую, что эта женщина сказала правду — она действительно мне родня...
— Ну так это здорово, Марьяша! — воодушевился я, но тут же сник. — Только вот почему ночью и почему за городом?
— Этого я пока не понимаю... Потому и прошу тебя поехать со мною.
— Разумеется, поеду, — откликнулся я. —О чем речь!
— Тогда вперед! — скомандовала Марьяна.
— Надо бы в гастроном заскочить, — пробормотал я, озабоченно поглядывая на часы. — Пока он не закрылся.
— Не беспокойся, обжора, — сказала она. — Я все захватила с собой.
Только сейчас я заметил рядом с нею объемистую сумку.
— Что у тебя там? — осведомился я, поводя носом.
— Всё, что ты любишь... Ветчина, сыр, печенье, даже консервированные крабы...
— Боже, да ради такой роскоши, я готов хоть на Марс отправиться!
— Так и знала, что не ради меня...
— Ну и ради тебя, само собой... Кстати, откуда у тебя такое богатство?
— Клиентка одна расплатилась...
— Едем! Немедленно!
Марьяна вручила мне свою довольно-таки тяжелую сумку, а я ей — опустевший портфель. Мы с разбегу втиснулись в отходивший трамвай и через двадцать минут оказались на вокзале. Нам повезло. Большая часть желающих уже покинула город, и в электричке нам нашлось место. Марьяну я устроил у окна, а сам приютился между нею и внушительных размеров бабулей, которая прижимала к животу кошелку, из которой торчали зеленые перья молодого лука. Всю недолгую дорогу меня занимал праздный вопрос, почему тучная соседка везет зеленый лук из города, а не наоборот? Я совсем не думал о предстоящей встрече с внезапно обнаружившимися родственниками моей Марьяшки. Видимо, она сумела внушить мне уверенность, что поездка, при всей загадочности сложившихся обстоятельств, будет не опаснее загородного пикника. Сама же Марьяшка задумчиво смотрела в окно, где догорал медленный летний закат и на пригородных станциях вспыхивали электрические огни.
Не знаю, то ли Марьяна устала контролировать мое подсознание, то ли уверенность покинула ее окончательно, но, когда мы ступили на влажные от вечерней росы доски пригородной платформы, то оба почувствовали себя детьми, которых рассеянные взрослые забыли в сгустившихся сумерках. Встреча была назначена в дачном домике, на противоположной от станции окраине поселка. Мы шли с Марьяной рука об руку, и ноги наши утопали в прохладной пыли. Теперь меня не волновала тайна зеленого лука, я думал о том, что стану делать, если мы попадем в западню. В голову лезла разная чепуха, почерпнутая из детективных романов и фильмов. Выломаю штакетину и буду отбиваться, решил я в конце концов. А потом Марьяша вгонит нападающих в черную тоску или задушит их смехом.
Видимо, в поселке ложились рано, и нужный нам дом тоже был почти не освещен. Во всяком случае, свет едва пробивался сквозь плотные занавески на окнах. Мы прошли через гостеприимно распахнутую калитку, поднялись на скрипучее крыльцо. Навстречу нам открылась обитая кожзамом дверь, и в светлом проеме показался женский силуэт. Я хотел было оттереть Марьяну в сторонку, чтобы первому встретить неведомую опасность, но неизвестная всплеснула руками и бросилась к ней с распростертыми объятиями. Не бить же мне незнакомую женщину по голове штакетиной, которую, кстати, я так и не выломал. Послышались невнятные возгласы и женские всхлипы. Я облегченно выдохнул. Похоже, действительно состоялась встреча родственников. И моя сиротка обрела наконец близких людей. В этот радостный миг я почувствовал себя лишним, но покидать Марьяшу не собирался.
Мое появление в ярко освещенной прихожей стало для новоявленной Марьяшиной родни полнейшей неожиданностью. Возгласы и всхлипы смолкли, объятия распались. Последовала немая сцена. Двое из присутствующих смотрели на меня в недоумении. Причем мужчина, по-видимому, тот самый «старший брат» — с плохо скрываемой враждебностью. Я даже почувствовал, как чужая воля — холодная и темная — сдавливает мне сердце. В это мгновение «тётя» оглянулась на «племянника», отрицательно покачала головой, и сердце мое забилось свободно. «Брат» опустил взгляд, забрал у меня сумку и ушел на веранду. Я посмотрел ему вслед с неприязнью. Хорош у Марьяны братец, ничего не скажешь. Вот кому бы я опустил штакетину на голову, не задумываясь. Мои чувства не укрылись от Марьяши и ее «тёти». Они, кстати, были невероятно похожи. «Тётя» была немногим более взрослой версией «племянницы».
— Тётя, это Сева, — представила меня Марьяна. — Мой друг.
— Мартынов, — назвался я.
— Вера Ивановна, — откликнулась «тётя». — А этот угрюмый молодой человек, — она кивнула в сторону веранды, — Габриэль.
— Тётя, мы с Севой страшно голодные! — воскликнула Марьяна.
Я смотрел на нее во все глаза. Я не узнавал мою Марьяшу. Куда только подевалась ее насмешливая готовность дать отпор любому нахалу, который усомнится в ее независимости и умении постоять за себя? Марьяна буквально светилась от счастья, затмевая сияние электрической лампочки в сорок свечей. Обычно слегка угловатые, ее движения стали плавными. Когда Марьяна металась по дому, накрывая на стол, она на несколько мгновений зависала в воздухе, как Майя Плисецкая над сценой Большого театра. Вера Ивановна посматривала на «племянницу» со снисходительной нежностью, а «старший брат» и вовсе не смотрел в сторону «сестры». Он подобрал какую-то пухлую книгу и листал ее с видом полнейшей заинтересованности. Мне далеко до телепатических способностей Марьяны, но я ни на грош не верил, что Вера Ивановна и Габриэль и в самом деле приходятся ей кровной родней.
Между тем стол был накрыт и сервирован изысканными яствами. В довольно-таки запущенном дачном домике обнаружился даже действующий керогаз и чайник, а среди запасов Марьяны — пачка цейлонского. Я почувствовал зверский аппетит, и на какое-то время забыл о смутных своих подозрениях. Что и говорить, жратва была роскошная. Такую не ко всякому Новому году добудешь. Мы с Марьяной накинулись на деликатесы, тогда как «родственники» к еде почти не притронулись. Габриэль не отрывался от книги и был уже близок к последним страницам. Вера Ивановна любовалась «племянницей», время от времени одаряя меня частицей своего слегка высокомерного доброжелательства. От сытости и усталости меня начало клонить в сон. Я сражался с сонливостью, как лев, но мягкие лапы моего противника оказались тяжелее.
Все, что произошло дальше, можно было бы считать причудливым сновидением, если бы не ряд обстоятельств. Я совершенно потерял контроль над собой, ничему не удивляясь и не сопротивляясь. Меня не возмутило даже, что хрупкий с виду Габриэль отложил недочитанный том, с легкостью снял меня со стула и отнес в комнату, где положил на ветхий, продавленный диван. Странным, почти мистическим образом мое сознание оторвалось от спящего тела и незримо проникло на веранду, где «родственники» Марьяны приступили, наконец, к серьезному с ней разговору. Позже я догадался, что меня усыпила «тётя», которой не нужны были лишние свидетели, а Марьяша умудрилась подключить мое дремлющее «я» к своему, поэтому я видел ее глазами и слышал ее ушами, при этом ощущая себя этаким свободно парящим духом.
— Наконец-то мы нашли тебя, милая, — растроганно произнесла Вера Ивановна и для пущей убедительности, промокнула глаза платочком.
— Что же так долго? — осведомилась Марьяна, к которой вдруг вернулась ее былая колючесть.
— Это было не так-то просто, сестренка, — отозвался Габриэль. — Мы считали тебя погибшей.
— В газетах было объявление, что разыскиваются мои родные, — не уступала Марьяна.— Да и милиция искала.
— Там, откуда мы прибыли, не получают здешних газет, — сказала «тётя».
— И милиция не имеет туда доступа, — добавил «старший брат».
— Где же это? За границей, что ли?
— В некотором роде, милая, — ответила Вера Ивановна.
— За очень надежной границей, сестренка, — уточнил Габриэль.
— Неужели вы нелегально проникли к нам?!
— Так же, как и ты!
— Я — здешняя. Родилась в лесничестве, — упрямо сказала Марьяна. — Мои родители погибли во время лесного пожара. Меня обнаружили пожарные.
— Все верно, сестренка, за исключением некоторых деталей.
— Ты и в самом деле мой братишка?
— В некотором смысле... Наша система родства имеет мало общего с принятой здесь. Мы объединены не только и не столько на генетическом уровне... Да ты и сама это чувствуешь. Верно? А это надежнее случайной игры рекомбинации молекул...
— Подожди тараторить, братишка! — остановила его Марьяна. — Ты упомянул о деталях. Вот о них я бы и хотела услышать.
— Тайга загорелась из-за взрыва транспортной установки, — начал Габриэль. — В этой катастрофе действительно погибли твои родители, но тебя они успели спасти, катапультировав в специальной капсуле. Капсула сохраняла свою целостность до окончания пожара. Она даже успела отсканировать внешний облик и особенности внутреннего строения людей, которые прибыли бороться с огнем, и нарастила вокруг тебя биологический скафандр, обладающий способностью гибко реагировать на изменения среды. Поэтому, когда капсула полностью распалась, спасатели обнаружили прехорошенького младенца женского пола, чудесным образом уцелевшего среди буйства огненной стихии. Дальнейшую работу на себя взяла присущая всем нам чрезвычайно гибкая и адаптабельная психика. Ты не ощущала себя чужой среди чужих, ты мыслила и чувствовала, как человек...
— Я и есть человек.
— В каком-то смысле — да. Однако, человек обладающий способностью внушить молодому, полному сил мужчине, что он старая развалина с не функционирующими почками...
— Вы следили за мной! — вспыхнула Марьяна.
— Нет, — отозвался Габриэль. — Мы чувствуем тебя на расстоянии.
— Ну хорошо, — проговорила она. — Допустим, я... эта, как ее... космическая пришелица. Что из этого следует?
— Из этого следует, милая, что тебе пора домой, — ответила Вера Ивановна.
— В общежитие?
«Братишка» хмыкнул.
— Я имею в виду мир, в котором жили твои родители, — уточнила «тётя».
— А далеко это?
— Не слишком, — буркнул Габриэль.
— Далеко, наверное... — вздохнула Марьяна. — А мне в понедельник на работу.
— Ты не поняла, милая, — сказала Вера Ивановна. — Тебе не нужно будет возвращаться в общежитие и в понедельник приходить на работу в ателье. Мы заберем тебя домой.
— Прямо сейчас?!
— Да. Время дорого, — сказал «братишка».
— А как же — заказчицы, девчонки в общежитии, Севка, наконец...
— Это все в прошлом, милая, — отмахнулась «тётя». — В далеком прошлом, в которое возвращаться бессмысленно... Подумай, что ждет тебя здесь? Кто оценит твои подлинные способности? Кому принесет радость и пользу твой талант? Нескольким десяткам людей... А в родном мире ты сможешь осчастливить своим искусством миллионы. Ты не представляешь, как ценят красоту и изысканный вкус твои соплеменники.
— Люди тоже умеют ценить красоту...
— Люди? — насмешливо переспросил Габриэль. — Продавщицы из пивных ларьков и жены заведующих овощными базами...
— Есть и другие.
— Ты понимаешь, о чем я говорю, — сказал он. — И вообще, пора закругляться. Мы должны уйти еще до рассвета.
— Вы так уверены, что я соглашусь! — вспылила Марьяна. — Не забывайте, что у меня есть еще Севка!
— Габриэль, выйди! — распорядилась Вера Ивановна, — и не вздумай подслушивать...
— Делать мне нечего, — пробурчал «старший брат». — Пойду посмотрю, есть ли в этом «дворце» еще какие-нибудь «хранилища мудрости»...
«Племянница» и «тётя» остались одни. Не считая парящего духа, в миру — Всеволода Игоревича Мартынова.
— Я спровадила Габриэля, милая, — сказала Вера Ивановна, — потому что дальнейший разговор не для мужских ушей...
— Слушаю вас, тётя...
— Я не твоя тётя, а Габриэль не твой брат...
— Кто же вы?
— Мы поисковая группа. Собираем наших соплеменников, волею обстоятельств застрявших в... других местах.
— Значит, я не одна такая?
— Не одна... При всем совершенстве нашей техники время от времени случаются аварии. Спасательные капсулы сохраняют жизни, но горе-путешественники остаются один на один с враждебной природой, а иногда и среди враждебных аборигенов...
Марьяна насупилась.
— Здешние, как вы выражаетесь, аборигены не враждебны, — сказала она. — Они дали мне всё.
— Да, тебе необыкновенно повезло, милая... — откликнулась Вера Ивановна, не смущаясь ее неприязненным тоном. — Однако давай заглянем в ближайшее будущее. Сейчас я говорю не о творческой и профессиональной реализации, хотя возможности для этого в родном мире неизмеримо выше здешних... Я хочу поговорить о том, что ждет тебя здесь как женщину. Твой Севка очень мил, но с ним ты не будешь счастлива...
— Откуда вам это известно?
— Ты забываешь, что мы умеем читать в простых душах существ, находящихся на более низкой ступени развития... Сейчас твой Севка тебя боготворит, восхищается твоей непохожестью на других, но со временем его начнет угнетать твое духовное и интеллектуальное превосходство. Он пока не знает, что ты, портниха, понимаешь суть его научных исследований лучше него самого. А когда узнает, ты представляешь, что тогда начнется?..
— Я постараюсь, чтобы он не узнал...
— Допустим... Но ты не забывай, что у вас никогда не будет детей. Вы генетически несовместимы... Вернее, это у тебя здесь никогда не будет детей, а он сможет иметь их от другой, местной, женщины.
— А вам не кажется, Вера Ивановна, что жестоко говорить мне об этом?
— Нет, милая. Разве жесток хирург, причиняющий пациенту боль?.. Нам, поисковикам, нередко приходится отсекать лишние нити, которые связывают порой потерявшихся с миром их временного пребывания, если они остаются в нем достаточно долго. И поверь, твой случай далеко не самый трудный...
— Незавидная у вас служба...
— Необходимая.
— Пусть так, но считайте, что со мною у вас ничего не вышло.
— Это несерьезно, милая, — сказала «тётя». — К тому же от твоего желания мало что зависит. Мы обязаны тебя вернуть.
— Насильно!
— Ну зачем же... Ты просто заснешь, а проснешься уже на благоуханных лугах родины...
— Ага... и в облике каракатицы...
— Зачем же... Ты станешь примерно такой, только гораздо моложе и красивее...
Сорокасвечовая лампочка под потолком померкла в полуденном сиянии, внезапно залившем веранду, но свет исходил не из окон, а от Веры Ивановны. Впрочем, никакой Веры Ивановны здесь не было — создание, горделиво возвышающееся перед ошеломленной Марьяной, лишь отдаленно напоминало земного грешного человека. Словно гениальный, хотя и слегка чокнутый скульптор поставил перед собой задачу довести каждую черточку лица, каждый изгиб тела до немыслимого совершенства и преуспел в этом. «Тётя» сделала по рассохшемуся дощатому полу несколько легких, грациозных шагов, и ни единая досочка не отозвалась, будто Марьяшина «родственница» ничего не весила. Кстати, кроме золотистого сияния, ее ничего не прикрывало. Не будь я в тот момент бестелесным духом, сгорел был от смущения.
Преображение длилось всего лишь несколько мгновений, и, когда Вера Ивановна снова предстала в прежнем виде, она мне показалась без малого безобразной. Да и не только — она. Стол, с остатками нашей «трапезы», веранда, да что греха таить, даже Марьяна выглядели так, будто их неряшливо слепили из случайно подвернувшихся под руку элементов. И ладно бы только — мне. Марьяну превращение «тёти» повергло в глубокий шок. И, по-видимому, она утратила контроль над моим сознанием. Веранда подернулась серой дымкой, перевернулась кверху дном и исчезла в бредовой сумятице обыкновенных сновидений. Что с ними произошло дальше, я не знаю, потому что дрых без задних ног, и снилось мне только светлое и радостное, как это бывает в детстве, — лес, река, ромашковый луг и тонкие, как иглы, башни над горизонтом.
2
Я проснулся рано утром, разбуженный первыми петухами, выспавшимся и прекрасно себя чувствующим. Первым делом я вспомнил о вчерашнем происшествии, искренне полагая его причудливым сном. Смущало одно — я не помнил, что же на самом деле произошло со мною и Марьяшей, когда мы приехали в дачный поселок. Не отшибло же у меня память после бутылки пива? Я спустил ноги с дивана, который жалобно и облегченно вздохнул пружинами. Огляделся. Комната как комната. Рассохшийся платяной шкаф в углу, выцветшие обои, поблекшие фотографии на стенах, прошлогодний календарь в простенке между окнами. За стеклами жаркое июльское утро. Сейчас бы с полотенцем на речку! Если тут, конечно, есть речка. Обязана быть. Правый берег плоский, песчаный, а левый — высокий, с корнями берез, торчащими из глинистого обрыва. И чистая, ледяная на утренней зорьке водица, с красноперыми карасями, затаившимися в бочажках.
Все это я представил так ясно, что мне захотелось немедленно сорваться с места, чтобы опередить других любителей раннего купания, которые наверняка найдутся среди дачников. От охватившего меня вожделения я забыл даже о Марьяше, присутствия которой, кстати, не ощущалось в доме. Ну мало ли куда могла отлучиться девушка после пробуждения... Я энергично поднялся, освободив, наконец, несчастный диван от тяжести своего не слишком стройного тела. Заглянул на веранду. И тут же забыл о речке и купании. На столе все еще красовались остатки вчерашней трапезы. Грязные тарелки, стаканы с недопитым чаем, крошки. Над подсохшими ломтиками сыра и бело-розовыми волокнами недоеденных крабов кружили жирные мухи. Мне стало противно. Я замахнулся, намереваясь прогнать не слишком чистоплотных насекомых, но рука моя замерла в воздухе.
Не зря же я занимался прикладной кибернетикой. На столе было ЧЕТЫРЕ использованных прибора! Четыре тарелки, четыре вилки, четыре стакана. Выходит, самозваные родственники Марьяны мне вовсе не приснились?! Они действительно существовали, и «тётя», с простецким именем Вера Ивановна, и нахальный «братец» Габриэль. Они сидели за одним столом со мною и моей Марьяшей, ели, пили, разговаривали... О чем они, кстати, разговаривали?.. Я силился припомнить... Какая-то фантастическая чепуха из «Техники — молодежи» или, скажем, «Уральского следопыта». Любил я, признаться, такого рода чтение... Да, о чтении. Кажется, Габриэль листал какую-то книжку... Да вот же она, лежит, как ни в чем не бывало, на краешке стола, как раз в том самом месте, где он сидел.
Я подошел. Схватил пухлый томик. Это оказалось «Дифференциальное исчисление» Корфа, издание тридцать шестого года. Нужно быть весьма своеобразной личностью, чтобы счесть это занимательным чтивом. Может, Марьяшин «братец» — вундеркинд? Я понимал, что отвлекаю себя разной ерундой, только бы не задаться простым, но леденящим душу вопросом: куда они все подевались? А самое главное — куда они увели Марьяну?! У меня не было ни малейшего сомнения, что мою девушку похитили. Именно похитили, а не увезли по доброй воле. Иначе Марьяша обязательно убрала бы со стола, и посуду бы вымыла. Она у меня аккуратистка. И, наверное, разбудила бы меня. Все объяснила бы. Оставила бы адрес. Нет, может быть, я преувеличиваю степень нашей близости, но ведь не совсем же я ей безразличен!
Меня охватило бешенство. Немедленно заявить в милицию! Но что я им скажу? Что у двадцатипятилетней сироты Марьяны Григорьевой внезапно объявились родственники, которые увезли ее в неизвестном направлении. Допустим, Сюзанна, приемщица из ателье, подтвердит, что Марьяне звонила некая «тётя», дальше что? Ведь могла «племянница» согласиться уехать с «тётей» и «братом» в родные края? Могла! И что с того, что при этом она не сочла нужным известить некоего Всеволода Игоревича Мартынова, тридцати двух лет, рядового сотрудника обычного НИИ? Нет, заявить сейчас о похищении взрослого самостоятельного человека — только вызвать волну насмешек в адрес неудачливого жениха от прикладной кибернетики. Конечно, как человек трудящийся Марьяна обязана была сообщить начальству о своем отъезде, например, взять отпуск за свой счет. А вдруг она сообщила? Позвонить в ателье? Проклятие, сегодня же воскресенье!
Чтобы успокоиться, я машинально съел несколько кусочков сыра. Махнув рукой на мух. В чайнике обнаружились остатки чая. Я его выпил. Укротив таким образом эмоциональную бурю, вернул себе способность к размышлению. Вряд ли похитители Марьяны были преступниками. Во-первых, что возьмешь с сироты, которая зарабатывает на жизнь собственными руками и головой? Во-вторых, с ее способностями ничего не стоит любых преступников заставить есть из рук. Нет, криминальная версия исчезновения Марьяны критики не выдерживает. Проще всего объяснить происшедшее тем, что за моей возлюбленной и в самом деле прибыли из другого мира. Однако, если Марьяшу похитили пришельцы, мне никогда ее не найти.
Как ни странно, именно безнадежность положения придала мне сил. Я принялся осматривать дом, будучи уверенным, что Марьяна не могла не оставить мне какого-нибудь знака, намека, записки. Не в ее характере исчезать без следа. Обыск ничего не дал. От присутствия Марьяши не осталось ничего, даже сумки, в которой мы привезли вчера продукты. Зато я несколько раз споткнулся о собственный портфель. Покуда не догадался заглянуть в него. И сразу нащупал в нем записку. Обыкновенный клочок бумаги, густо исписанный убористым девичьим почерком. Ошеломленный этой обыкновенностью, я не сразу вчитался в содержание. Я-то искал какой-нибудь тайный знак, особенное расположение предметов, распознать смысл которого мог бы лишь я один. Ничего подобного! Обычной ученической ручкой с синей пастой было написано:
«Севка, прости! Это свинство, так исчезать, не разбудив тебя. Свинство бросать тебя здесь, но... Ты не знаешь, каково это всю жизнь быть одной... В общем, я хочу посмотреть на место, где я родилась. Может, там не так уж и хорошо, как уверяют В. Ив. с Габ. Я только взгляну и вернусь. Постараюсь... Если это возможно... Не сердись и не поднимай паники. Если у милиции к тебе возникнут вопросы, покажешь им эту записку. Целую, твоя Марьяша!» Ниже был постскриптум: «Товарищи милиционеры! Всеволод Мартынов в моем исчезновении не виноват. Я добровольно согласилась на предложение посетить родные места! Думаю, каждый человек имеет на это право. Сообщите, пожалуйста, в ателье «Аэлита». Марьяна Николаевна Григорьева».
Я сидел на полу, с запиской в руке, стараясь собрать расползающиеся мысли. Оказывается, Марьяша по отчеству Николаевна... Не знал... И она выписала мне индульгенцию, а заодно оставила надежду на свое возвращение. Не оставила, скорее подкинула, но для чего? Для того чтобы я не наделал глупостей. А я способен на глупости? Не знаю. Марьяне виднее. Это она умеет читать в душах, а не я. Хорошо. А какие именно глупости я могу... мог бы... наделать? Броситься в погоню? В каком направлении? Пока я спал, они могли сесть на электричку, поймать попутку или просто углубиться в лес. Через речку, через лес... Кто знает, где они могли оставить эту свою транспортную установку?..
Так, с этим ладно... Какие еще глупости, кроме метания по окрестностям, я мог бы совершить? Пойти в милицию? Ну так теперь я туда обязательно пойду. Покажу им записку, и расскажу все, что знаю. Пусть зубоскалят, лишь бы приняли меры. В конце концов, «тётя» с «братцем», по собственному признанию, явились в нашу страну нелегально... В прихожей послышался грохот опрокинутого ведра и сдержанное чертыханье. Ну или по крайней мере, похожий на чертыханье возглас. Я вскочил. В комнату вошел тот, кого я меньше всего ожидал сейчас увидеть. Гость глянул на меня исподлобья, этаким оценивающим взглядом, словно примериваясь, стоит ли иметь со мною дело? В этот миг я с удовольствием огрел бы его штакетиной, которую так и не выломал вчера.
— Вы еще здесь, — сказал «братец» с непонятной интонацией. — Хорошо. Требуется ваша помощь.
Неожиданное возвращение Габриэля, его деловито-равнодушный тон, а главное — просьба о помощи напрочь вышибли меня из колеи. Я забыл об осторожности.
— Какая же помощь от меня требуется? — демонстрируя острую умственную недостаточность, саркастически осведомился я. — Дотащить Марьяну до этой вашей транспортной установки?
«Братец» поиграл врубелевскими бровями, понимающе хмыкнул и сказал:
— Не говорите глупостей. Марьяна приняла решение добровольно и не собирается от него отказываться. Проблема с самой транспортной установкой...
— Неужто сломалась? — продолжал я в том же духе. — А как же ваша сверхразвитая цивилизация...
И прикусил язык, сообразив наконец, что выдал свою возлюбленную с головой. Ни о неведомой мне цивилизации, ни о транспортной установке знать я ничего не мог. Я ведь дрых без задних ног, когда они с Верой Ивановной Марьяшу мою уламывали, но делать было нечего, пришлось поубавить сарказма. Однако сдаваться я не собирался.
— Пусть Марьяна мне сама об этом скажет, — пробурчал я. — И то я еще подумаю, помогать вам или нет...
— Тогда идемте, — сказал Габриэль. — Путь неблизкий, а время дорого.
Он повернулся ко мне спиной и вышел из комнаты. Я постоял немного, почесал в затылке, подхватил портфель и кинулся следом. Мы спустились с крылечка, вышли за ворота. Я надеялся, что «братец» свернет к станции. А там бы я окликнул милиционера и сдал бы голубчика на руки властям. Пусть разбираются, кто он такой и откуда? К моему разочарованию, Габриэль свернул к лесу. Лучиком последней надежды мелькнула идея, заблажить на весь поселок, созвать дачников, чтобы помогли скрутить этого молодчика, но мне стало стыдно. В конце концов, что плохого он мне сделал? Служба у человека такая. Даже если он не совсем человек. И потом, проснулась во мне естественная любознательность. В кои-то веки выпало приобщиться к настоящей тайне, а я развел какую-то детективную ахинею: милиция, скрутить, пусть разбираются... Не ученый я, что ли?
— Что случилось с установкой? — спросил я, поравнявшись с Габриэлем.
— Фазировка сбоит при гиперпереходе, — откликнулся он. — Будь я один, рискнул бы, но с пассажирами...
— Понимаю, — сочувственно буркнул я, хотя ничего не понимал.
И прежде всего: чем я могу помочь этому угрюмому парню? Вряд ли эта его установка собрана из известных мне узлов и деталей. Хотя будет любопытно взглянуть. Да и вообще, надо будет воспользоваться случаем и разузнать побольше. Должен же я разобраться, куда едет моя Марьяна? Как у них там обстоит с жилищными условиями и прочей материальной базой? И вообще, что это за мир такой? В каких пространственно-временных координатах он расположен? Так я развлекал себя, стараясь не думать о том, что вот-вот опять увижу Марьяшу. Что я ей скажу... А что она скажет мне? Как объяснит свое решение? Дурацкое положение, ей-богу. Поспешаю за этим красавчиком, чтобы собственными руками помочь ему умыкнуть мою возлюбленную. И ведь потом не побежишь жаловаться, размахивая индульгенцией. Соучастником стану, выражаясь юридическим языком.
Мы миновали поселок, спустились к реке. Она оказалась вовсе не такой, какой рисовалась в мечтах. Узкая, заросшая лопухами. Ручей, а не река. Цыпленку по колену. В такой не искупаешься. Через речку был переброшен хлипкий мосток. Габриэль перепорхнул и не заметил. А вот я вступил с осторожностью. Сам не знаю — почему? Не опасался же я, на самом деле, что рухну в этот цыплячий брод? Видимо, не хотел опозориться перед «братцем». Обошлось. За речкой начинался лес. Обыкновенный, загородный. От городского парка отличающийся лишь общей неухоженностью. От мостика через лесок вела тропинка. Габриэль припустил вдоль нее так споро, что пришлось и мне пошевелить мослами, укоряя себя за обычное свое пренебрежение физподготовкой. И все-таки мне удалось набрать приличную скорость. Когда открылась поляна, я по инерции проскочил ее почти до середины, покуда не наткнулся на то, что на первый взгляд казалось постриженным под многогранник кустом.
— Сева! — окликнула меня Марьяна.
Я оглянулся и едва не расплакался от умиления. Поляна заросла ромашками, и среди них, у лесной опушки, расположились две девицы-красавицы. Издали «племянница» и «тётя» выглядели почти близняшками. Особенно — с ромашковыми венками на головах. Эти веночки убедили меня в том, что Марьяша и в самом деле решила вернуться в родной мир, красноречивее слов. С трудом переставляя вдруг ослабевшие ноги, я подошел к ним. Они стояли рядом, почти в обнимку. Вера Ивановна смотрела на меня внимательно и спокойно, как на подопытное животное. А глаза Марьяны, хоть и сияли от счастья, но счастливой ее сделало вовсе не мое появление. Это я понял сразу. Она уже была не со мною и не здесь. Значит, почудилось мне, померещилось, что у нас нею могло быть будущее. Общее будущее. Ну и ладно. Ну и пусть катится...
— Я сейчас, — сказал я и вернулся к Габриэлю. Спросил, нарочно перейдя на «ты»: — Ну и где эта твоя установка?..
— Да вот же она! — не моргнув глазом откликнулся он, указывая на куст.
Я всмотрелся. И в самом деле, где были мои глаза?! Многогранник удачно маскировался под куст, отражая полированными гранями опушку леса и траву с ромашками. «Братец» подошел к нему, взмахнул чем-то длинным и блестящим, показалось — ножом, и многогранник распался. Две половины его отъехали друг от друга, словно по направляющим, обнажая начинку. Я подошел, заглянул и погрустнел. Цивилизация. С приставкой — сверх. Нечто розовое и блестящее. Бугристое и пульсирующее. Где тут энергетическая установка? А система управления? Куда лезть с паяльником, отверткой и тестером? Посмеялся надо мною этот мрачный юноша. Решил ткнуть варвара сопливым носом в его собственное невежество. Да нет, глупости! Стало бы он ради этого переться обратно в поселок. Позвал, значит, верит, что от меня может быть толк.
— Ну и что я должен делать? — спросил я.
— Слушай внимательно, Всеволод, — принялся объяснять Габриэль. — Фазировка гиперперехода настраивается в двух регистрах: в верхнем и нижнем. Верхний настрою я — он самый сложный. Нижний придется настраивать тебе. У меня просто не хватит силы.
— Но я понятия не имею, как это делается...
— Знаешь, я — тоже, — вздохнул он. — Я ведь только водитель... пилот... Не могу подобрать правильного слова... В полевых условиях настройку делать не рекомендуется, но сейчас у меня нет выбора...
— Да я что... я разве против... Покажи, что надо делать, и я постараюсь...
— Установка сама все сделает, — сказал Габриэль, — но ей нужен реципиент... Короче, смотри...
И он принялся раздеваться. Я смущенно оглянулся на женщин, но они и не смотрели в нашу сторону, а может, специально отвернулись. «Братец» тем временем скинул одежонку, преобразился, как давеча Вера Ивановна. Я не ценитель мужской красоты, но должен признать, что над ним неведомый скульптор тоже поработал на славу. Как был, нагишом, Габриэль подошел к установке, и началось то, что я до сих пор не могу вспоминать без содрогания. Розовое нутро многогранника вспучилось ему навстречу и вдруг выстрелило сотнями тончайших нитей. Я отшатнулся, но нити целились не в меня. Они опутали с головы до ног невольного моего напарника. Габриэль не издал ни звука, но по тому, как выгнулось его тело, стало понятно, что парню приходится туго. Это сейчас я рассказываю об этом с некоторой долей отстраненности, а тогда меня едва наизнанку не вывернуло. А ведь я не знал еще, что мне предстоит.
Немного придя в себя от шока, я снова посмотрел на Веру Ивановну и Марьяну — они по-прежнему на нас не смотрели. Причем у меня сложилось впечатление, что «тётя» мягко, но решительно удерживает «племянницу» от ненужного любопытства. Меня посетило искушение — удрать от всей этой чертовщины. И не одному. Пока «братец» извивается в розовых щупальцах своей дьявольской машины, подскочить к Вере Ивановне, отшвырнуть ее в кусты, схватить Марьяну за руку и дать деру. Обратно — к людям, к нормальной жизни, к простым механизмам, которые не ведут себя, как стая взбесившихся осьминогов. Ведь Марьяша сама говорила, что наша жизнь ее вполне устраивает. Пусть даже она не любит меня, но ведь есть и другие. Да, в ту минуту я так отчаянно трусил, что готов был на что угодно, даже на самопожертвование. Однако план мой не удался. Я замешкался и упустил удачный момент. Когда я снова посмотрел на Габриэля, он уже освободился от своих омерзительных пут. Лежал в траве, голый и беспомощный, и у меня не хватило духу воспользоваться его слабостью. Вместо того чтобы осуществить свой план, я схватил штаны и бросился к этому горе-пилоту. Габриэль вяло улыбнулся мне, благодарно кивнул, с трудом сел и принялся продевать ногу в штанину.
— Видел? — спросил он.
— Да уж... — отозвался я, и меня передернуло.
— Все это не так страшно, как выглядит... — проговорил «братец». — Установка настраивается на психосоматику реципиента и таким образом стабилизируется. Верхний регистр я настроил, осталось отрегулировать нижний...
— Ты хочешь, чтобы я... влез в... это?!
— Да, — ответил он. — Ты обещал.
— Обещал... но я же не знал, что...
— Отступать поздно. Если не закончить настройку, установка может пойти вразнос. Будет взрыв... Да на этой поляне не останется ничего живого, понимаешь ты это?
— Понимаю, — сказал я. — Но и ты меня пойми. Это не моя проблема, Габриэль! И не Марьяны. Что бы вы там ни говорили, наш с нею мир — здесь. Здесь и сейчас. Мы вас не звали. Вы пришли на свой страх и риск. Ну так и пожинайте плоды...
— Это бесчестно, Всеволод, — сказал Габриэль. — Ценой нашей гибели ты не выручишь ни себя, ни Марьяну. И уж точно — не обретешь счастья...
Он был прав. Я и сам чувствовал это. Наверное, я смог бы увести Марьяшу с этой проклятой поляны, но что потом? Ни мне, ни ей никогда не забыть, что мы бросили этих странных, фантастически прекрасных существ погибать прелестным летним утром, среди солнечных ромашек. Пусть они не совсем человеки, но мы-то... люди! Нет, конечно, в тот момент я так стройно не рассуждал. В голове моей вообще не было никаких мыслей, только ощущение нестерпимого стыда, куда более жгучего, чем прикосновение любых щупалец. Ладно, сказал я себе. Как-нибудь выдержу... Что я, слабее этого красавчика? Я, кибернетик, испугаюсь какую-то там машину?! Пусть даже она похожа на осьминога или медузу... Да и вряд ли мне выпадет второй шанс приобщиться к технологии иного мира, а может быть, иного времени...
Я не стал ничего говорить своему «напарнику», принялся раздеваться.
— Постарайся расслабиться, — напутствовал он меня. — Боли не будет, а неприятные ощущения быстро пройдут. Если получится поймать волну, сможешь узнать кое-что интересное...
— Постараюсь, — пробурчал я и шагнул навстречу розоватому клубящемуся нечто.
Габриэль не солгал. Боли действительно не было. А что касается неприятных ощущений... Вы когда-нибудь оставались одни в незнакомом лесу? Причем в возрасте трех- четырех лет... Ну и вот, такие именно ощущения — страх, постепенно перерастающий в панический ужас, чувство брошенности, почти космическое одиночество. Однако самое интересное, что это были не мои ощущения. Ее. Транспортной установки, похожей на исполинский кристалл. Не знаю, к кому она была ближе по природе своей, к осьминогу или медузе, но то, что это был не механизм, в привычном понимании, я понял сразу. Установка не сломалась в обычном смысле: она заблудилась в чуждом для нее мире и теперь страстно желала очутиться в естественной для себя обстановке. Собственно, ею двигали два противоположно направленных импульса — любопытство и желание немедля вернуться домой.
Сознание мое раздвоилось. С одной стороны, я сам был этим заблудившимся малышом, ужас неслыханного одиночества сковывал меня, лишая разума и воли. Мне хотелось забиться в какую-нибудь нору и тихо выть, умоляя маму скорее найти меня и забрать домой. С другой стороны, я был взрослым дядей, испытывающим жалость к потерявшемуся ребенку и вместе с тем горделиво осознающим свое физическое и моральное превосходство. Я понял, в чем заключается процесс настройки этого самого нижнего регистра — нужно было пересилить в себе малыша и дать возможность проявить себя взрослому. Взять самого себя за руку и вывести из темного леса, чтобы передать на руки более опытному проводнику. Да, я подобрал нужное определение профессии Габриэля — он не был пилотом или водителем, он был проводником. Его задачей было указывать путь квазиживой транспортной установке, которую корректнее всего было сравнивать не с моллюском, а именно — с трехлетним малышом, нуждающемся в заботе взрослого. В общем, я постарался сосредоточиться на этой задаче: помочь многограннику-малышу отыскать выход из чащи.
Не стану рассказывать о том, как я боролся с этим самым «малышом» в себе. Он все время плакал и не хотел доверять постороннему «дяде». Как мне удалось его уговорить, сам не знаю, но вдруг и «малыш» и «дядя» куда-то пропали, видимо, став единой сущностью. И сущности этой открылось нечто грандиозное. В своем мире малыш-многогранник был не одинок. У него были тысячи собратьев. Они отличались друг от друга размерами, количеством граней и назначением. Земляки Габриэля, Веры Ивановны и Марьяны умели перемещаться не только в пространстве, но и во времени. А также — между измерениями, параллельными реальностями и некими мирами-представлениями. Что это такое, я толком не понял, уловив лишь, что мир-представление каким-то образом связан с произведениями искусства. К сожалению, я не художник и не искусствовед, а всего лишь сотрудник скромного научно-исследовательского института. И тем не менее, будь моя воля, я бы постарался узнать обо всем этом как можно больше, но...
Розовые щупальца транспортной установки вдруг отпустили меня. Я свалился в траву, совсем как давеча Марьяшин «братец». Мне было худо. Тошнота, озноб, помутнение зрения — как будто меня крутили в центрифуге при пяти g. Кто-то заботливо прикрыл мою наготу моими же штанами. Я очень надеялся, что это была не Марьяна, но на всякий случай, дабы прикрыть срам, извиваясь ужом, вполз в сей предмет гардероба. Эта операция отняла у меня последние силы. Пришлось некоторое время отлеживаться, чтобы немного отдышаться. Почувствовав себя лучше, я проморгался, разгоняя серую муть перед глазами. Когда я узрел наконец свет божий, оказалось, что передо мною на корточках сидит Габриэль, бесцеремонно меня разглядывая. Видимо, он интересовался моим физическим состоянием. Говоря проще: не ухайдокала ли меня его розовая медуза? Не дождетесь. Кажется, последнее я произнес вслух, ну или проводник прочел мои мысли. Во всяком случае, он немедленно осведомился:
— Чего именно?
— Забудь! — отмахнулся я, с кряхтением принимая полусидячее положение. — Ну что? Получилось?
— Вполне, — столь же лапидарно откликнулся он. — Спасибо тебе!
— Не за что... Если что, обращайтесь...
— Надеюсь, не придется... — вздохнул Габриэль. — Такие поломки случаются раз в тридцать лет...
— И много их было в твоей практике?..
— В моей практике — в первый раз, — не уловив иронии, ответствовал «братец».
А может, он ответил на полном серьезе. Кто знает, сколько они там живут? Уточнять я не стал, радуясь, что самочувствие мое улучшается с каждой минутой. Поднялся, посмотрел на установку, испытывая к ней теперь почти родственные чувства. Многогранник вновь был целостным. Сиял всеми своими гранями, отражая поляну, лес и небо. Все также увенчанные ромашковыми коронами к нам подошли «тётя» с «племянницей». Обе сейчас смотрели на меня одинаково — деловито-сосредоточенно, как пассажиры такси, у которого по дороге спустило колесо, и им пришлось терпеливо дожидаться, покуда водитель перестанет возиться с домкратом и запаской. Таксист им попался смекалистый. Умудрился даже запрячь в работу прохожего ротозея. Вдвоем они, с грехом пополам, справились. И теперь пассажирам осталось только снова погрузиться в салон и отчалить туда, где ждала их, неведомая провинциалу, бурная столичная жизнь.
— Нам пора, — сказал Габриэль.
— Скатертью дорога! — буркнул я и отвернулся.
Мне было обидно чувствовать себя неотесанным деревенщиной, до которого жителям большого города больше нет никакого дела. Я хотел уйти не оглядываясь, навсегда вычеркнув из жизни Марьяну Николаевну Григорьеву, которую ждет блестящее будущее в родном мире, где бы он ни находился — в далеком ли грядущем, в параллельной реальности, в четвертом измерении или в чьем-то там представлении. Не вышло, так не вышло. Найду другую, земную, генетически совместимую со мною женщину, с которой у нас обязательно будут дети. Много детей. И я сделаю все, что в моих силах, из кожи вон вылезу, чтобы моей жене и нашим детям хорошо жилось в нашем «диком» мире. Как там у Кушнера? «Времена не выбирают, в них живут и умирают...» И это глубоко правильно. Времена и миры... Каждый имеет право вернуться домой. Я вот намерен сделать это прямо сейчас. У меня еще все воскресенье впереди, успею ознакомиться с диссертацией бедолаги Полонского...
— Сева! — окликнула меня Марьяна. — Подожди, я с тобой.
Мне показалось, что я ослышался. Подталкиваемый обидой, я успел далеко отойти от центра поляны и потому, услышав голос девушки, с которой мысленно уже расстался, остановился не сразу, машинально сделав еще несколько шагов. А когда все-таки оглянулся, то не поверил собственным глазам. На поляне никого, кроме моей Марьяши, не было. Никого и ничего. Транспортная установка исчезла, вместе со своим проводником Габриэлем и спасательницей Верой Ивановной. Заблудившийся в чужом лесу малыш вернулся домой. Я был рад за него. А вот радоваться ли мне за себя, в тот момент я не знал. Может, Марьяна вовсе не передумала возвращаться в родные места, а только лишь решила уладить здешние дела? Ну хотя бы для того, чтобы исчезновение ее выглядело более естественным. В конце концов, это в моих же интересах — не придется доказывать в милиции, что я не виновен в пропаже своей знакомой.
— Ну и почему ты осталась? — хмуро поинтересовался я у Марьяны, когда она подошла. — Родичи заедут за тобой позже?
— Глупый, обидчивый Севка, — проговорила она голосом, от которого немедленно растаяла ледышка в моем сердце. — Разве я могла тебя бросить одного?.. Ты же пропадешь без меня...
— Но ведь у нас ты не станешь мировой знаменитостью, — продолжал ерничать я, правда, скорее уже по привычке. — Будешь, как и раньше, обшивать жен заведующих овощебазами...
— Не стану?! — искренне возмутилась она. — С моими-то способностями!
Я посмотрел в ее изумительные глаза и понял — станет. С ее-то способностями.
— Хорошо... — пробормотал я. — Не пойму только, почему они тебя отпустили... Ведь настроены твои «родственники» были ох как серьезно...
— Это благодаря тебе, милый...
Марьяна приблизилась ко мне вплотную. Ее губы почти коснулись моих, но я отстранился. Я хотел понять.
— Что я такого сделал?.. Помог «починить» эту их установку?.. Ну так это сумел бы любой дурень...
— Ошибаешься... Дурню установка бы не подчинилась... Но главное не это...
— А что же?
— Ты доказал, что твой... наш мир отнюдь не враждебен, и населен не дикими аборигенами...
— И на том спасибо...
— Вера Ивановна сказала, что в особых случаях нам, найденышам и заблудившимся, разрешается остаться в мире временного пребывания...
— Вот видишь! Все-таки — временного...
— Да не ершись ты... Это для них наш мир временный, а для меня он единственный...
— Марьяша, родная!
Теперь я не удержался, сократил дистанцию, но, в отличие от меня, Марьяна не отстранилась. Мы стояли на залитой июльским солнцем поляне среди ромашек и целовались как безумные. Как будто — впервые. А ведь и впрямь впервые... И когда дыхания перестало хватать, я задал вопрос, который давно вертелся у меня на языке:
— Ты и в самом деле лучше меня разбираешься в прикладной кибернетике?
— Кто тебе сказал такую чушь?! — вспыхнула Марьяна.
— Твоя «тётя»... А ты не стала спорить...
— Конечно же нет... Что ты! — Она помолчала и добавила: — Но вот вашу с Кроликовым любимую схему я бы упростила, повысив ее эффективность в два раза...