Мой керогаз кивнул в последний раз
и разлетелся в мелкие осколки,
слегка задев стекляшкой левый глаз,
чтобы косил, походу, на уловки. Мой карабин осечек не давал,
а я забыл его приметный номер,
спустя сто лет, пока колядовал
среди живых и между мертвых помер. Мой бункер всех надежней и светлей
с железной дверью в ясную поляну.
Пел по ночам армейский соловей,
как старший прапорщик в большие звёзды,
спьяну,
упав на земляничную траву.
Коварный лис бродил над ним с ухмылкой:
пускай уснёт, я ухо оторву
и спрячу рядом под пустой бутылкой. Солдатский пантеон хмельных богов,
паноптикум небес в зелёном шуме,
молочный смех обратных берегов,
чудесный, как мороженное в ГУМе... Мир станет пуще, если их изъять
из памяти, из населенья суши,
где каждая проверенная пядь
земли
была небес круженьем в луже
для мальчика с курлычущей душой,
для воина с лазурью маникюра,
для ангела с уханьскою лапшой,
для лошади крамольного аллюра. О, горничные, мир без вас пустей,
вас можно обращать в разврат и похоть,
вы с