Читая дневники дяди Николая II, Константина Константиновича Романова, в очередной раз приходишь к мысли, что монархия – тупиковый путь. Не каждому дано управлять государством и вообще управлять. Константин Романов больше всего на свете любил писать стихи и играть в театре, а ему пришлось стать военноначальником и государственным человеком. Он вынужден был всю жизнь жить параллельной, двойной жизнью, во многих смыслах, и мучиться от этого.
С юности ему пришлось впрячься в военную стезю, учиться морскому делу, плавать по морям-по волнам. Потом командовать Измайловским полком. Сам он все время корил себя за безвольность, мягкотелость, за то, что солдаты, видя его доброту, разбалтываются. В общем, чувствовал, что не его это дело. А его любимое дело – писать стихи, сочинять элегии. Он публиковал их, подписывая «К.Р.», и стал довольно известным поэтом. А еще он играл в театре и больше всего любил роль Гамлета, о которой писал:
«1899 год. 18 декабря. Суббота. Только роль Гамлета может меня расшевелить хотя бы среди глубокой ночи. Даже стыдно признаться: во глубине души я считаю исполнение этой роли своим любимым и главным делом – все остальные перед ним бледнеют».
А еще он любил мужчин. И в его дневниках кое-что можно прочесть между строк:
«Большею частью у меня есть стремление или к самому крайнему благочестию или к необузданному разврату: редко я остаюсь в состоянии среднем между этими крайностями. Я думаю, это признак бесхарактерности, тем более, что я никогда или почти никогда не привожу в действие свои влечения, а перевариваю их в мыслях. Я слишком много думаю и обыкновенно совершенно непроизвольно».
Всю жизнь он боролся со своей природой, и, если можно так сказать, небезуспешно. Женился. Стал отцом девятерых детей!
Но вот, уже будучи многократно отцом:
«С сокрушенным сердцем готовился к исповеди. Опять должен был нести духовнику покаяние в том же грехе, как и четырнадцать лет назад. Невольно рождался в голове мучительный вопрос: ужели не в последний раз каюсь я в этом грехе? К этому примешивался и стыд и жалко было огорчить старого о. Двукраева своей неисправимостью. И, действительно, он был глубоко огорчен. Я жадно слушал его наставления, желая почерпнуть в них силы на борьбу. Он грозил мне тем, что грех мой перестанет когда-нибудь быть тайным, что все о нем узнают. Меня и самого пугала эта мысль, хоть перед своей совестью грех одинаково дурен, знают ли о нем или нет, но огласка была бы ужасна. Только незаслуженной ко мне милостью Божией могу я считать неизвестность моего греха. И вот я получил отпущение и твердо надеюсь исправиться.»
Некоторое время спустя:
«Все бы хорошо, если б быть в ладу с совестью. Но, отговев немного более месяца назад, опять уступил и нехорошим мыслям, и минутной слабости. С годами все мучительнее сознаю раздвоение своей природы и мгновенные переходы от добра ко злу и обратно. Господи, помоги!..».
Всю жизнь Константин Романов мучился и жил с ощущением греха.
Он был далеко не единственным гомосексуалистом в семье Романовых. О многих ходили слухи, а о некоторых в народе даже сочиняли частушки. Как, например, о губернаторе Москвы Сергее Александровиче Романове. Его вообще, мягко говоря, недолюбливали. И считали, кроме прочего, виновником давки на Ходынском поле. Константин Романов писал об этом событии в своих дневниках:
Выросшая в семье губернатора Москвы Великая княжна Мария Романова также оставила воспоминания о своем одиозном дяде и о том, как чудом избежала смерти от руки террориста (а дядя - не избежал):
Вообще Константину Константиновичу Романову, поэту и "Гамлету", повезло, что он умер перед революцией, и не от руки бомбиста, а своей смертью. То, что происходило дальше и со страной, и с его семьей, показалось бы ему страшным сном.
Лайк, если интересно! И подписывайтесь на мой канал kino-and-more, чтобы не пропустить новые статьи.