И последний рассказ из старых. Тоже давно пылящийся на proza.ru. Тоже писавшийся на конкурс. Правда, в итоге на конкурс попали только две главы — не успел дописать. А закончил года через два, наверное. За это время изначальный замысел был забыт, и концовка оставляет желать лучшего. В общем, эксперимент с написанием от лица женского персонажа получился как получился. Итак...
-- Март --
-- Шёпот --
Конец марта в средней полосе.
Нет месяца более мерзкого и мёрзкого, чем март. Казалось бы — весенний месяц, казалось бы, вот она — весна. Так нет же — зима все еще не спешит сдавать свои бастионы стужи. Ледяной трон её еще крепок. Вот дождись апреля, а уж он-то, как говорится, придёт и приведёт весну. И тучи рассеет. Примерно так. Не помню я, как там точно в песне про апрель поётся.
А пока жди и дожидайся. Не пакуй дублёнку, не спеши надевать топики, не оголяй ноги. Как же всё достало!
Достало всё!
Достало!
Всё-о-о-о!
— Лерусик, зайчик, ты меня слушаешь? — откуда-то издалека пропел голос мамы.
— А? Что? — прихожу я в себя. — А. Да, конечно, ма…
— …Умоляю, — продолжает верещать мобильник. — Вызови на дом врача — ты у меня такая бледнючая.
— Какая?
В трубке происходит заминка. Но через некоторое время, маме удаётся протянуть нить разговора дальше:
— Бледная, говорю, ты. Зелёная даже. Вид у тебя нездоровый. Тебе надо принимать больше витаминов. Ешь фрукты. Яблоки там… Да! — вдруг вспоминает она. — И обязательно апельсины! Лимоны, конечно, полезней, но ты же их не очень-то. Верно?
— Да, мама. Конечно, мам. Всё, ма, мне пора, — быстро тараторю я и отключаю связь.
Что это со мной? Задумалась, полразговора прослушала. Ай, и не страшно — у мамы все одно и то же: ты такая худая, ты такая бледная, белки, углеводы, баланс, биодобавки, диета… Бррр!
Ну да, в чём-то она права — весна ведь. Но не до такой же степени, чтоб прямо во время разговора разум уходил в «офлайн». Может и правда вызвать врача и никуда не ходить?
И кстати, а _куда_ всё-таки мне пора?
Урчание. Что-то пушистое начинает тереться о тыльную сторону ладони, в которой я все еще держу трубку. Ну конечно! Это же Барсик-Катарсик, чёрно-белое мурлыкающее чудо-юдо-рыбоглот. Начинаю его гладить, постепенно приобретая связь с реальностью.
Все-таки я дома, в своём кресле. Кот по кличке Катар мягко прыгнул мне на колени и тут же начал устраиваться поудобнее. Пушистое ты моё очарование, катарсис ты мой кастрированный… Мор-р-рда. Чтоб я без тебя делала?
Да, без кота было бы совсем тоскливо. Раньше хоть к папе чаще наезжала, а теперь… Как инста началась, так и закончилось детство. Ну да ладно — попытаюсь быть мудрой — всё когда-нибудь кончается. Ох уж эти мне мудрецы со своими выражениями! «Когда-нибудь» у них, видите ли. Как же, как же — не «когда-нибудь», а «внезапно», я считаю.
Всё кончается внезапно. Да.
Чего уж там — и начинается, по-видимому, тоже. Вот и со мной непонятно что началось. И внезапно. «Офлайны» эти, сны странные про блуждание в чёрно-белом мире — ужас какой-то. В этих чёрно-белых снах всегда присутствует мальчик с серыми глазами. Они точно серые, я знаю. Я ведь видела его раньше. Один раз, в детстве, в деревне, еще когда бабушка Меланья была жива. Во снах он уже повзрослевший, но это точно он — глаза те же. И он меня все время куда-то зовёт.
Но давайте, всё же, по порядку.
Итак, я Лера, Валерия. Лерусиком меня обычно мама обзывает. Меня раздражает, а ей нравится. Но я уже не спорю — бестолку. С мамой проще согласиться — быстрей отстанет. Нет-нет, она у меня хорошая. Только назойливая очень. Вот папа — тот неназойливый, тот более тактичный. А мама… Вот такая вот у меня мама, короче. Что еще про маму сказать? А, ну да, она директор фирмы, торгующей косметикой. Акула бизнеса (и зубы, кстати, у неё красивые, и все свои, не то что… Ой, ладно, не буду.), бизнесвуман. ЗанятАя очень — я ее, бывает, неделями не вижу. Да-да. И излишне, наверное, говорить, что папа с нами не живёт. Приезжает иногда, или я к нему. Ну и все. Хотя нет, не всё — с папой у нас отношения просто замечательные. С ним проще, чем с мамой. Да и надёжней.
Была у меня еще бабушка Меланья. Мамина мама. Меня к ней постоянно на летние каникулы отправляли. Вот с ней было лучше всех. Жаль, что она умерла. Уже больше года как её с нами нет. Мама даже и дом в деревне продать успела, так что теперь даже ехать туда нет никакого резона — мало того, что не к кому, так еще и далековато: другая область, полтысячи километров. Только и остаётся, что возвращаться туда в моих черно-белых снах. Только это и остаётся.
Нет, март-месяц не способствует хорошему настроению. А вот, например, одиночеству, в моём конкретном случае, он почему-то способствует. Павлуша? А Павлуша — не в счёт: пришёл-ушёл, привет-пока, чмоки-чмоки и прочие незначительные вещи. Апатичный, но симпатичный молодой человек, этот мой одногруппник.
Размышляю, а сама кота глажу. И никак не могу вспомнить, куда же всё-таки мне нужно сегодня идти. Похоже, что некуда. Увы, некуда — суббота. Павлуша в ночь с кем-то по сети устраивал кому-то очередной, как он выражается, «аццки кровавый масакр». Дрыхнет теперь, его теперь из дому до вечера не вытащить. Он клан-лидер — какой же масакр без него? Свихнётся он когда-нибудь с «этими вашими интернетами». Ой, свихнётся… И, похоже, я вместе с ним.
-- Апрель. --
-- Крик. --
— Алло, Лер, привет, — шелестит голос в трубке.
Ага: два часа дня, воскресенье, невыспанный голос — в этом весь Павел.
— Привет, — отвечаю. — Что, продрал уже глазки?
— Чё? А. ага. — хрипит он. — Я чё звоню то…
Голос умолкает секунд на пятнадцать.
— Я эта… Подумал. Давай поженимся что ли?
— Эт-то еще зачем? — опешиваю я.
— Да так, подумалось чего-то, — мнётся Пашка.
Ну вот. Ошарашил так ошарашил. Да и я — ну я не то что бы против, просто… Просто неожиданно. И страшно сразу как-то стало, и в то же время весело. Страшно, потому что неизвестность какая-то. Это же что-то в жизни менять придётся — привычки там и всё такое. А весело, оттого что, ну… Свадьба — это же всегда весело. А когда подумаешь, что все на вас с женихом глазеть будут — и опять страшно. Противоречиво как-то — во как.
Рановато все же, наверное — только первый курс еще заканчиваю. А с другой стороны — ну, не хочется отчего-то мне быть на маму похожей. Не умею я жить как она. И деланье карьеры — тоже не моё. Тут я в папу больше пошла. Он вот до сих пор карьеры не сделал — все на каких-то незначительных должностях: то менеджер не особо престижного звена какого-нибудь, то аналитик. И всегда в разных компаниях. Вот и думаю: получу я или не получу диплом, а всё равно тоже, наверное, буду также пробавляться.
— Ну так чего, Лер? — продолжает между тем Павлуша. — Чего замолчала?
— А ты ответь сначала, отчего это вдруг такая настойчивость? И куда спешим?
— Да не, не спешу я, — хрюкает голос. — Эта… С первым апреля тебя!
— Че-го?!
— С первым апреля!!!
А Пашутке-то, оказывается, смешно. А Пашутке-то, оказывается, весело.
— Идиот! — ору я в трубку и тут же ее отключаю.
Когда очнулась от шутки, оказалось, что валяюсь на кровати, подушка вся мокрая, а Катарсик лижет мне лицо. Как собака прямо — шебуршит языком по щекам, старается, чтоб ни слезинки не осталось.
— Ничего, Катарсик, мы Пашку обязательно на паштет пустим. Любишь паштет, а?
— Мыр-р-ряв, — доносится в ответ.
Странный он какой-то. Коту ж положено быть независимым, а этот постоянно ходит рядом и в глаза заглядывает. Или вот как сейчас, ни с того, ни с сего возьмёт — да и начнёт лизаться. А Пашутка — во козёл-то безрогий. Это ж надо было так пошутить. Да и я — ой, дура-а-а! — уши развесила. Ах да ох, тили-тили тесто… Как же все-таки паршиво. Настроение испорчено напрочь, даже кажется, что кругом померкло всё. Краски исчезли — только оттенки серого остались.
Ого! Ну так и есть — все какое-то чёрно-белое вокруг.
— Ты, девонька, видать, всё-таки Зов слышишь.
Не пойму, откуда исходит голос. Старческий такой, дребезжащий и… добрый какой-то. Как у седых старичков из старых детских мультфильмов.
— Да слышишь же, слышишь — нешто, я без понятия? Как-никак с младых ногтей тебя знаю.
— Кто здесь?
Спросила и сама себе удивилась — не испугалась ведь ничуть: и голос мерещится, и как будто так и надо.
— Кто-кто, знамо дело кто — дед Пыхто.
Оглянулась — а и вправду в кресле какой-то дедок устроился. Характерный такой деревенский дедок — в лаптях и косоворотке, с длинной седой бородой, лысый. Только какой-то уж очень карликовый.
— Ой, здравствуйте…
— Ну здравствуй, здравствуй, девица — отвечает. А сам лукаво так, морщинисто глаза щурит. По-доброму у него это получается, по-домашнему как-то.
Вот поздоровались, а что дальше говорить — и не знаю. Растерялась.
— А вас и вправду… это… Пихтом звать?
— А меня звать не надо — я всегда с вами жил. Ну, или вы со мной. Но это как поглядеть, — говорит, — как поглядеть.
— То есть как?
— Да вот так, — отвечает, — это же мы вам, человекам, старшими братьями в Роде приходимся, а не вы нам.
Ага, загадками говорит. Кто эти «мы» — совершенно не понимаю. Какие-то, вроде, братья — запутал совсем.
— Ну вспоминай, вспоминай девонька, чему тебя батька твой учил, — продолжает старик.
— Эм-м-м-м… Ну как — чему? Вот здороваться со старшими.
— Правильно — учил, — улыбается дед, — но я не о том. Кто, к примеру, кроме человека в доме незримо живёт, дом сберегает и с котом дружбу водит?
— А! Так домовой же! Точно! Вы домовой?! Правильно?
— Верно, — отвечает, — всё верно.
— А почему я вас вижу тогда?
— Положено — вот и видишь. Когда кругом из цветов только белое и чёрное, тогда не лезет в глаза шелуха всякая ненужная, тогда легче зрить в суть вещей. И, значить, вот чего — придётся тебе передать ножик, что батьке твоему был предназначен. Бери — твоим теперь будет. Что с ним делать — решишь сама.
И вправду — ножик протягивает, небольшой такой, рукоятка узорчатая (костяная вроде) и сталь тёмная, невзрачная.
Засмотрелась я на вещицу и, было, уже руку протянула, но отдёрнула — странно как-то от домового подарок принимать.
— Бери, не бойся, хуже не будет.
Положил мне этот ножик в ладонь и исчез. А вокруг всё вдруг опять стало красочно. Не сразу — поначалу затуманилось вокруг, маревно стало, и как будто стекли с окружающего мира оттенки серого и обнажились из-под них естественные цвета.
Только какой толк от красок, когда безрадостно и неуютно вокруг? Аж кричать захотелось — верните, верните мне обратно чёрно-белое зрение… Но зазвонил мобильник.
Тут я и вправду закричала, но уже от неожиданности, а не от тоски. Звонил, конечно же, Пашутка, но трубку я не сняла, и он не был послан куда подальше… По крайней мере, не в этот раз.
-- Апрель. --
-- Вопль. --
Сижу на кухне, на узорчатую рукоять нежданного подарка любуюсь. Причудливо сплетённые линии, звери непонятной породы (вроде львы, а вроде и не львы — не разберёшь) с завёрнутыми под заднюю лапу хвостами, и цветы на этих хвостах вместо кисточек.
Кстати о цветах… Скоро вот апрель заканчивается, а казалось, что и начаться-то не успел. По обочинам понемногу появляются одуванчики — первые конопушки на щеках взрослеющей весны. Утром выйдешь из дома — теплынь и свежесть. За институтскими учёбами-сдачами как-то и забыла уже вокруг оглядываться и к щебету птиц прислушиваться, да в городе особо и не приглядишься, и не прислушаешься. А если и остановишься, услышишь, увидишь — начинает что-то внутри ёрзать. Это что-то так и вопит — беги из города, не место здесь человеку. Но как же не место, когда все в город стремятся? Попыталась как-то додумать эту мысль, но не додумала — ведь если человеку не место в городе с себе подобными, то где ж тогда ему место? В лесу, что ли? Хотя, почему сразу в лесу? Вот деревни, например… Ах да, домовой же про зов какой-то говорил. Точно — это все зов. Как иначе объяснить мои непонятные желания? Но если это всё-таки зов, то чей же?
И ножик этот. «Твоим будет», «сама решишь» — ага. Чего решать? Что с ним делать?
— Катарсик, а ты так сможешь хвост за лапу завернуть?
Молчит зверюга. Тишина в квартире. Непривычная тишина за окном…
Который, кстати, час? Темно ведь уже, а темнеет довольно поздно. Ой, так это не на улице темно — в глазах темнеет. Опять плавкий воздух — и бледнеют цвета. Аж мурашки по коже. Ну, здравствуй, чёрно-белый мир…
— Смотри, девонька, ты не очень-то с гляделками. Иначе так и останешься с навью в глазах. А это людЯм ни к чему… М-да.
Домовой. Сидит, блескучими спицами цокает — вяжет что-то. Весь такой домашний-домовой, в шерстяном свитере даже. Наверняка, сам его и связал.
— А что такое «навь»?
Буднично спросила, как будто мы с ним частенько вот так уютно беседуем. Без приветствий всяческих — будто и не прекращали этой самой уютной беседы.
— Навь — она и есть навь. Батька твой никак не мог её углядеть — слишком светлый.
И замолчал. Сидит-постукивает, бормочет что-то себе в бороду — не разобрать.
— Нн-у… Так это ж хорошо, что светлый?
— А-га…
Снова молчание.
— Так хорошо же?
— А-га…
И опять стук спиц.
— А я тогда чего — человек не слишком светлый?
— А-га…
Сижу, жду, что он дальше скажет, но молчит дедушка-домовой, на вязании своём сосредоточен.
— Ты, — наконец-таки сказал он, — ещё дитя неразумное. Хоть телом-то, конешно, кхм, не дитя… Духом повзрослеть должна. Понимаешь?
— Дак…
— Не перебивай. Духом, значить, повзрослеть. А потом всё остальное — и тьма, и свет, и дЕдовский завет.
Строго так на меня смотрит. Даже спицами стучать перестал. Чувствую, ждёт от меня чего-то. А чего?
Не дождался, вздохнул, продолжил:
— Сейчас на тебя ничего не действует. А повзрослеешь — враз начнёт. Потому как ответственность и прочия. М-да. Большинству и не нужнО это взросление, обходятся так. Благо, робёнку можно жить и в ус не дуть, а тут… А как взрослый — так только и успевай поворачиваться…
Я сижу и не понимаю. Домовой говорит, а я раздумываю. Какое ж дитя — взрослая я. Решения сама принимаю, на всё у меня есть своё мнение… Вдруг слышу:
— Мнения — ишь ты! Ага, мнишь ты. Мнишь, что твои это мнения. На самом деле по течению плывёшь — как все. Остановись и оглянись.
И опять я сижу и глазами хлопаю.
— А поезжай, поезжай за город куда-нибудь, — продолжает домовой, — Вот на выходных и съезди…
Вздрагиваю и просыпаюсь.
Оказывается, уснула. Прямо за кухонным столом.
-- Май. --
-- Рык. --
С выездом за город домовой подгадал. Люська как раз на шашлыки пригласила. Едем — мы, еще пара девчонок из Люськиных бывших одноклассниц, ну и парней там тоже четверо-пятеро. Такая небольшая компашка. Но и не маленькая, однако ж.
Дача у неё — домик с мансардой — а потому всё это шашлычное дело предполагалось с ночёвками осуществить.
Я, было, запротестовала — кота-то мне куда деть? Заскучает ведь. Потом подумала — а с собой возьму. Благо, ошейник есть и поводок (у дома его иногда выгуливала). Вот в корзинку посажу — и вперёд на уик-энд. За собой заметила: вот приняла решение ехать, и все внутренние «ёрзания» и «вопли» прекратились. Решили ехать в пятницу вечером. Люська обещалась заехать на своей тачиле («Фольфсваген жук» у неё, кажется — прикольная такая), но тут звонит и говорит, что не сможет заехать — сломался её «жук». Ну, сломался и сломался — бывает. Так вот, езжай, говорит, на электричке до станции «Влачицы». Дальше от неё грунтовка пойдёт, и уже надо будет всё ж на машине, но ты, мол, нас там подожди, а мы тебя подхватим. У её Владика красный «Хаммер», кажется; у другого парня тоже что-то монструозное наподобие, но жёлтое. На них они и поедут. А ко мне, значит, им не по пути заезжать будет, да и в пробках боятся застрять — вечер пятницы как-никак. Что ж, электричка так электричка…
В общем, доехала я до ихних Влачиц. Звоню Люське, а мобильник тут не берёт. Засада.
Пусто, безлюдно. Благо, светло еще. Но страшновато тем не менее. И тут со спины голос, хриплый такой, хоть и тихий.
— А не тебя ли мы ждём?
Аж подпрыгнула, даже взвизгнула, кажется. Поворачиваюсь резко, а там — ну классика триллеров! — обросший мужик — старик-не старик, в летах такой — в черном плаще с капюшоном, а с ним чёрный пёс, на волка похожий. Видать, я слишком резко повернулась — отшатнулись они.
— Точно — Ярослава!
— Н-нет, — отвечаю, — А вы, собственно, кто?
— Ну как же нет? По облику судя — она самая.
— Да нет же, вы ошиблись — Валерия я.
— Ну вот я и говорю — Ярослава. Тебя-то мы и ждём.
— А… А я — не вас. По делам тут.
Говорю, а сама думаю — сюр какой-то: или я ничего не понимаю, или мужик этот малость не в себе.
— «Валерия» — это по-ромейски, а по-нашему аккурат «Ярослава» и будет. Так то!
Молча глазею, не знаю что и ответить, а сама думаю: что делать? Делать-то что, мамочки?!
— Ну, а коль Ярослава, так, сталбыть, и пойдём-ка с нами.
И руку протягивает. А сам в глаза смотрит. Синие глаза-то, лёд в них. Или туман. Хотя нет, лёд всё-таки: туманы — они всё больше серые или белые. Ой, а лёд-то сереет, туманится. Туманится взгляд, туманится разум, все мысли в туман уходят. И вот уже не туман, а вата, пух. Эх, хороши были бабушкины подушки на пуху! А сейчас у нас на каком-то синтетическом заменителе. Они тоже хорошие, но что-то в них не то. Да, что-то явно не то. А что не то? Ах да…, а при чём здесь подушки, а? Ладно, не важно…
— Р-р-ряуа-а-а-а-аум!!!
Вздрагиваю и слышу — падает что-то.
Очнулась. Стоп! А до этого что, спала что ли? Так стояла же, вроде. И старик этот чёрный куда-то зазывал… Тут оказалось, что корзинку с котом уронила, дверца решётчатая в ней открылась и кот из неё вылез. Стоит вон, топорщит шерсть, спину выгнул и глаза пучит. От его ора, видать, и очнулась. Только что это было? От чего очнулась-то? От гипноза что ли?
— Р-мяв! — тоскливо буркнул Катарсик, а я глянула туда, куда и он, и вижу — опять тот же чёрный дед. Смотрит на моего кота удивлённо, а волкоподобное это чудо к ногам его жмётся и тоже на Катара моего удивляется.
Тут уж я по-настоящему испугалась. Похоже, пока под гипнозом была, успел-таки завести меня этот тип в какие-то дебри. Благо луна яркая — светло относительно. Луна? Ой, а который час-то уже?..
— Что это было? Где я?!
— Ярый какой зверь-то у тебя, — говорит, а сам улыбается (нет, всё же не совсем это дед, не старый еще такой мужчина), — Хе-хе, у Ярославы и кот яр. Да ты не бойся, зла тебе причинять никто не собирается.
— Как же не бояться — подошли, загипнотизировали, завели не понятно куда, Ярославой какой-то арамейской назвали. Кто вы вообще такой?
Говорю, а сама никак не могу сообразить — что делать-то? Кричать? Так ни души рядом. Бежать? А куда бежать?
— Ух ты, и голос-то не дрожит у тебя, и не кричишь по-бабьи, и бежать не пытаешься, — ухмыляется «чёрный».
— Что-то не вижу ничего смешного.
И тут чувствую — злиться начинаю. Вот бесит меня эта тёмная личность — сил нет.
И ведь не боюсь же, хоть и надо бы. А с чего вдруг не боюсь? Ага! Так при мне ж оружие есть какое-никакое — ножик…
— Ну, ножик и ножик, — этот тёмный, он что — мысли читает? — А хоть курицу-то ты в жизни зарезала?.. Нет? Ох ты ж! А тогда как же с ножом против человека-то?
Улыбается, весело ему. Да что ж вы все улыбчивые? Да откуда ж вы такие смешливые и остроумные только берётесь?! Да как же вас только земля носит?!
— А вот с заклятиями ты поосторожней теперича будь — даже в мыслях не моги проклинать. Вдруг сбудется, и как потом с этим жить будешь?
— Хватит! Хватит у меня в голове копаться!
— Ладно. Ты вот скажи лучше — а подружку-то свою ты хорошо знаешь?
Ну, думаю, с толку меня сбить решил. А вот не выйдет — и продолжаю себя ярить. Руку в сумочку: шарю ножик — не могу нашарить. Дрожь так и пробирает. Чувствую, вот еще чуть-чуть и… всё. А что всё?
Да куда ж ты, железяка, подевался? Помню же — брала с собой. Так прямо в сумку и уложила как есть, без ножен. Думала, а вдруг мясо на шашлыки резать нечем будет. Поначалу не хотела брать-то, а потом…
— Да вон он, — снова угадывает мои мысли «дед», — выпал, на земле валяется. Хошь — подбери. Только ни к чему он сейчас. Потому как не время тебе еще для превращений волколацких.
Нагнулась было за вещицей, а на последнем его слове аж отпрыгнула, ярость всю как рукой сняло. Взамен пришёл страх, и захотелось спрятаться. Или бежать. Но ни того, ни другого сделать не получилось. Сквозь стук сердца в висках росчерком звездопада пробилось решение: ну уж нет! Пересилить! Упрямо делаю шаг к ножу, но получается как-то плоховато, но…, но ведь получается!
Так, надо успокоиться. Как только о покое подумала, страх отступил, и (точно опять звезда мелькнула) вместо ножика кота подобрала — благо он не успел никуда сбежать.
-- Май. --
-- Тишина --
— Почему именно меня послали, — как ни в чём ни бывало продолжил мужик в капюшоне, — так потому что меня ты не знаешь, рано я ушёл — много раньше моей Меланьи. И не видаться бы нам, внучка, в мире Яви, кабы не посвящение. Да что посвящение — оно формальность. Но тут еще другое — способности в тебе проснулись настоящие, человеческие. А что посвятить — жизнь сама тебя и посвятит, и просветит. Даже имя тебе новое нарекать нет нужды — при рождении нужное дали, правда, ромейское. Да чего уж — я и сам всю жизнь был Федот. Тут главное, чтоб не «иван, родства не помнящий»: не забывай его — родства-то… Так, говоришь, хорошо знаешь свою Люську? Отвечать — не отвечай, попросту сама себя спроси: себя-то всяк не обманешь.
— Да так как-то — знаю с пятого на десятое.
— То-то и оно, — говорит, — что знакома шапочно, а доверяешь, как родне.
— Как же иначе, — говорю, — деду, все, вроде, люди. Чего ради кто-то будет мне врать? С какого перепугу?
Смотрю — и потеплел взгляд у назвавшегося моим дедом. Неужто из-за того лишь, что и я его дедом назвала?
— Нет, это оттого, что вопросов лишних не задаёшь да не переспрашиваешь. Иная б на твоём месте так и начала б лить из пустого в порожнее: «Дед?! А что, и взаправду дед? А ну как брешешь? Или не брешешь?».
Пожимаю плечами:
— Да оно как-то само поверилось. Чувствую что ли…
— Может и так. Только в последнее время много чуднОго в твоей жизни произошло — привыкнуть уже успела, к чудесам-то — вот и не удивилась.
Вторю ему:
— Может и так.
— Ишь, соглашается, — кивнул на меня дед, обращаясь к своему «волкоподобному», — Ладно, тут уже недалече. До избы дойдём, там тебе всё и растолкую. Чаёк, опять же… И да, ножик всё же подбери: потому как — Вещь. Только не порежься смотри.
И мы действительно попили чайку. Был и самовар — видавший виды, с вмятиной в боку, но начищенный и пузатый — и сухари были, и сахар кусками. И было всё вкусно.
И грустно было оттого, что придётся всё же возвращаться назад на пустынную станцию «Влачицы», и далее по маршруту — в город, в железобетонную клетушку квартиры.
— Ага, — кивает дед моим мыслям, — а ну не привыкай-ка к чудесам. Вскоре опять вернёшься в свою эту… как её… хламурную жижнЮ. Уж прости, жизнёй это назвать как-то язык не поворачивается, а вот жижнёй — оно самое. Бо жидкая она — прям сквозь пальцы и утекает. Глядь — и нет уж её в горсти — а на полу только мутная поблёскивающая лужа. Куда что подевалось? Ведь было же что-то — вот только что сияло, вот только что в руках держал, а поди ж ты — ушло всё без остатка.
— А может тогда не возвращаться, может остаться тут, в глуши?
— Можно и так. Только зазря это — к людЯм ближе надо. Нынешние люди — они хоть и наивные, но люди. Сам по себе человек (особенно молодой) — это не человек. Так, обволочка, пустой пыльный мешок. А потрись он среди людей — глядишь, они б из него и пыль бы повыбили, и худо-бедно чем-нито наполнили — всё смысл какой-никакой. Да даже если б и шелухи ореховой накидали — а ну как средь той шелухи какое ядрышко б попалось? А пустое — оно и есть пустое.
Сижу — аж заслушалась. ЧуднО льётся дедова речь, непривычно. Задумалась, забыла обо всём. А как начал он говорить про трения среди людей — и что-то мне Пашутка припомнился…
— Ну да, вот хотя б и Пашутка. Да ты не рдей, не рдей, — усмехается. — Вот тоже ведь знатный себе шелушильщик орехов, да?
— Да уж, — кривлюсь я, — как в той сказке, что у него ни ядро — то чистый изумруд…
— Зумруд — не зумруд, но от безоглядного доверия он всё ж должон был тебя отучить. Ну хоть на капелюшечку какую — не?
— Вроде как и должен бы, — соглашаюсь.
— А на деле? — не унимается дед.
— А на деле — как-то не очень.
— То-то и оно. Но не кручинься — многие на одни и те же грабли наступать горазды. Шишки на лбу набивать — тоже когда-то надо. Всё толковей, чем сиднем сидеть. Поняла теперь, отчего про Люську-то я у тебя выспрашивал?
— Да поняла уж…
— А раз поняла, так и ладушки.
Много еще о чём успели поговорить — почти до самого рассвета просидели. Но, видать, нельзя было деду дожидаться солнца — до него он меня проводил на станцию. Там и села я в обратную электричку.
Под стук колёс, похоже, и заснула. Или же впала в какое-то странное полудремотное состояние, в котором пришло ко мне нечто чуднОе — стал вдруг мниться голос деда, размеренно растолковывающий поучение, которое я запомнила слово в слово:
Раз осознав сам себя, никто никуда не пропадает. Явный мир для того и создан, чтоб дети Родовы сами себя осознали. Одного ума недостаточно, его надо к чему-нибудь приложить — «разумИть», значит. Вот слыхала ли: «Как тут поступить — ума не приложу»? Наверняка слыхала. А оно и верно — если доподлинно не знаешь, то как узнаешь? По разному можно: можно самому пережить — опыт нажить, а можно и от других узнать — принять, значит, и изучить чужой опыт. А если сидишь один как перст в темноте, никого не видишь, ничего не чувствуешь — так как же ты что-либо познаешь? А тут — весь мир к твоим услугам, необъятен да неохватен. Необъятность — оно не страшно: чего сам не объял, не ухватил, не опробовал — о том можно и через других узнать-порасспрашивать. Еще и поэтому нельзя никак быть человеку одиноким. Тем более что он в любом случае не одинок: мало, что вокруг современники — так еще ведь до нас в мире Яви прожили поколения и поколения предков наших (помнишь — никто никуда не пропадает!). И они тоже готовы делиться своими познаниями.
Если только потомок их готов оные познания принять.
-- Безмятежность --
Хорошо, что ничего внутри больше не ёрзает, никуда в непонятное не тянет. А всё потому, что теперь я точно знаю, чего хочу от жизни. Всё потому, что безразличны стали разноцветные, бликующие на искусственном свету, манки явного мира — не манят они уже. Тем более не возникает мысли, что вот этого всего — как это в рекламе? — «я этого достойна». Человек может обойтись малым. Ну не то чтобы прямо взять и поселиться где-нибудь в шалаше глухоманном и жить аскетом, а просто жить в том же самом городе. Но именно что жить и именно что просто — не обращая внимания на окружающий блеск, на впадая в безумие той сорочьей радости, когда люди друг перед другом похваляются — дескать, у меня мобильник новее, или там машина попрестижней и классом попредставительней. Вместо этого вспомнить бы, к примеру, что лад в семье — он как-то поважней всех «престижей» и «классов». Но куда там — большинство торопится жить так, как ему подсказывает (чуть было не сказала «разум», да вовремя опомнилась) реклама. Хорош оракул, нечего сказать — лжив его голос, сладок и вкрадчив. Доверься ему, и он заглушит все прочие голоса — даже собственный, внутренний голос, а не то, что голоса предыдущих поколений.
И получается, что получается: вроде и не один ты — вокруг тебя все так живут, а отключись электричество среди ночи, и сразу страшно становится в пустой комнате — ни цвета, ни голоса из телевизионного экрана.
Тишина.
А усыплённый электронными погремушками разум уже породил чудовищ.
07.12.2013 (начато в мае 2010-го года)