2 Девочка Люба, трепеща, поцеловала поднесённую мамой икону. Она навсегда запомнит эти душные запахи церковного ладана и мирры, ведь уже намного после они крепко станут ассоциироваться у неё с приступами сосущего голода и отчаянной, не имеющей право на жизнь надежды. Привыкшие страдать, им казалось, что этот мрак никогда не закончится, что это и есть обычная жизнь на земле - что она лишь страдание и боль. Каждое воскресенье мать водила их в церковь, всех, кроме старшего Алексея - он был с ними в оппозиции.
Вошедшая в их семью двоюродная сестра Даша была девочкой тихой и некрасивой. Рядом с хорошенькой, но такой же истощённой Любочкой, она казалась совсем жалким заморышем. Любочка слышала, как однажды братья переговаривались и Васька ляпнул, что если кто и помрёт от голода первым, то это будет Даша. Да и не так жалко её, как своих. Как бы то ни было, обе малышки трудились наравне со всеми и продолжали дружить, как это и было до ареста её матери Светланы.
Корова была в их семье воистину священным животным, все вкладывали в неё много труда - и сени после неё каждый день чистили, и пасли, и сено запасали (братья жали его серпом, а девочки потом собирали), и водичку подавали, но, честно говоря, кормить было особо нечем. Когда же корова была в запуске, приходилось совсем худо, ведь не было даже молока. А ведь был и натуральный оброк: мясо, молоко, яйца, фрукты, овощи... И неважно, есть у тебя животные или нет, яйца и мясо должны были обязательно сдавать.
— Вот оно как, Алёшенька, сами яиц тех бог знает сколько не ели, а сдать обязаны! - плакала мать, которой эти яйца достались непосильным трудом.
На лице 15-летнего Алексея явственнее проступали скулы:
— Значит, надо так, мама. Терпи, потом легче будет. На таких, как мы, вся страна и держится!
— Да что мне та страна, когда собственные дети пухнут с голоду...
В конце августа убирали свёклу: выкапывали, очищали, отвозили на сахарный завод. И мама опять ползком по полю со своей парализованной ногой... И Люба с Дашей тоже всё таскали на себе. За свёклу им давали зерно.
Творог - самая лакомая и сытная пища, которую время от времени по кусочку позволяла себе их семья. Именно об одной съеденной горсти творога осталось у Любочки воспоминание, мучавшее её всю жизнь.
Дело было перед Пасхой. Корова их ушла в запуск, семья хочешь не хочешь, а держала пост. Любу с Васей мать послала в соседнюю деревню к бабушке - та обещала дать им немного творогу, чтобы разговеться на праздник. Поздно спохватились, что пора возвращаться домой. Хоть и близок путь, а уже взошла луна и блекло освещала петляющую между деревнями дорогу, и снег белел по лугам, и дуло злобно, даже зловеще с тех лугов на двух детей, которые и без того еле передвигали ноги от хронического изнеможения. Хоть и накормила их бабушка борщом ещё в обед, да что тот борщ из нескольких кусочков мороженого картофеля с капустой - вот и весь его состав. Так что шли привычно голодными.
Последние силы вытягивал из Любочки холод и страх перед этой печальной луной, которая смотрела на них как бы со вздохом. Девочка остановилась и села на снег.
— Я устала, Вась, не могу больше идти. И ноги болят. Тут останусь, а ты иди, мама ждёт.
Вася присел перед ней на корточках. По его телу пробежала волна мурашек. Таинственная, враждебная ночь подступала со всех сторон.
— Ты чего, Люб, чего? Я же тебя не донесу, узелок с творогом тащу еле-еле. Вставай, Люб. Ну? Вставай.
Он слабо потащил её за локоть, но Люба не сдвинулась с места.
— Не могу я, Вася, правда не могу. А ты иди, вам без меня будет лучше, легче. Я вот тут просто посплю...
Люба с обречённостью и страхом обвела своими глазками-блюдцами землю вокруг. Снег, луна и волки. Непременно будут и волки.
Василий присел рядом с ней и стал развязывать узелок. Белый, нежный и рассыпчатый творог открылся его взору. Вася сглотнул и протянул его Любе.
— Любочка, скушай кусочек. У тебя силы появятся, тебе надо. Я никуда без тебя не пойду.
— Нет, нет, ты что! - ужаснулась маленькая Люба, - нельзя его кушать, ещё Пасха не настала!
— Да тут никто и не заметит. Один кусочек!
— Нет, не могу, бабушка будет ругать!
— Ну, пожалуйста, Любочка, всего один!
Люба решительно отвернулась.
— Нет! Нельзя!
Долго умолял её Василий, плакал, обнимал, подносил творожок к её рту... И Любочка сдалась - съела горсть вкусного творога. Люба почувствовала, что в её маленькое тельце вернулось немного жизненных сил. Они пошли дальше домой.
Всю ночь пятилетняя Люба не могла сомкнуть глаз. Тихо лежала она возле мамы и двоюродной сестры и горячо молилась до самого утра, чтобы Бог простил её за то, что разговелась раньше времени. Ведь он видел всё, он всё знает! Нет, не простит... Такое нельзя прощать. Она преступила очень запретную черту. Ох, что сказала бы мама, узнай, какая у неё бессовестная дочь! Любочка плакала и прощалась со всеми крохами надежд на более лёгкую жизнь. Не заслуживает она ничего, ведь предала самое святое, что есть у них. Веру свою предала.