гл-5 Будем живы – не помрём!..
... К Томе я заехал через пару дней. Долго стучал в калитку, покричал от души. Хорошо кричиться на просторе, успокаиваешься. Внутри что-то отрывается и улетает далеко-далеко, … к облакам. Душа распрямляется, потом будто рассыпается на мелкие осколки. Погодя, они назад возвращаются, но уже радостным узором, вроде в калейдоскопе. Чёрное напрочь исчезает, остаётся голубое, розовое и много-много зелёного.
В городе так не покричишь. Потому и ходим скукоженные, только по сторонам зыркаем, боимся, как бы не закричать случайно. Чёрное крепко в глотке держим, чтобы было чем ответить на … чёрное.
Слышу к калитке кто-то подходит. Не Тома. Её походку я наизусть выучил. Она, как девчонка, легко порхает, земли не касается. Я удивляюсь и любуюсь этой её лёгкости. Дай, Боженька, ей здоровья, радости и вторую сотню разменять со своими Манями и Дочами. И разменяет! С такой закалкой, как у Томы, она к той сотне с маминой косой и в рыбацких бреднях, на босу ногу, явится. Род её будто из лиственницы рассеялся. Крепче не бывает.
Задвижка звякнула и в проёме показался знакомый мужик.
«Алёшка», - догадался я. Улыбка на всё лицо, а во рту зубы через один, друг от друга в разные стороны отвернулись, через лоб кривой шрам. «Досталось мужику».
Видать Тома предупредила, что я подъеду. Поджидал гостя, готовился погутарить.
Росту не высокого, зато в плечах - та самая косая сажень. По всему видать - силён дядя. Руку ему протянул, он свою навстречу. Ладошка вроде из корня берёзового выстругана. Сухая, шершавая и ни на какие пожатия не поддаётся. Так и есть, будто живую деревяшку в руке подержал. Представил, а если бы он даванул от души? Да ладно, удержал бы … Тоже, поди, из того же теста замешан, потому и тянет к землице, что вырос по деревенским законам. И хорошо, что о других законах не слыхивал.
- Здорово, добрый человек! - поприветствовал я мужика.
- Куды там! И здоровше видали! - весело подхватил он.
- Анатолий! А тебя как звать-величать? - поинтересовался я.
- Считай, тёзки мы с тобой, дядя Толя. Алёшкой меня обозвали, не спросясь.
- А почему сразу – дядя Толя? Давай на ты.
- А я и так на ты - улыбнулся Алёшка.
А тут и Тома подоспела. Поздоровался и с ней.
- Это он на радостях такой разговорчивый да весёлый, ВТЭК сегодня прошли. Третью группу дали. Будет теперь у Лёшки пенсия. А сколь эта минималка-то, Алексей?
Лёшка малость подумал, чего-то прикидывая, а потом уверенно ответил:
- Пятерик для начала.
Тома аж поперхнулась:
- Тебе кто доложить-то успел? - третья группа! У мужика мозги набекрень, пальцы на руке не шевелются, забыват зачем ширинку растёгиват, а они: третья группа! Успокоившись, пояснила: «Да хоть и так, всё одно с копеечкой. До пенсии-то, как медному котелку, ещё столь годов колотитца».
Алёшка подмигнул мне, потом Томе и выпалил:
- Это они вначале третью дают, у них правила таки прописаны. А через год, другой видно будет в каку сторону перетянет. А может я женюсь да выздоровлю под чисту?
Мы с Томой переглянулись, потом посмотрели на Лёшку и разом прыснули, - хохотали от души, а Тома приговаривала:
- Под чисту? Это ж надо придумать: «женитца он и под чисту!». Ну, ты точно того – выздоравливать развернулся.
Потом успокоилась, промокнула весёлые слёзы краем косынки и рассказала такую историю:
- Тётка у меня есть Степанида, мамина сестра родная. Старенька уже, но така молодец. И по хозяйству, и у плиты. Воду из ковшика в потёмках не раплескат, как говоритца.
Одна жизнь прожила, без мужика. А какая красавица была в молодости. Таки женихи увивались. Не выбрала, кому доверитца, приберегла сердечко для других дел и не пожалела ни разу. Так и говорит: «Моё счастье при мне радуется - ни конца ему ни краю». Любила тётя и в поле работать, и хозяйство у ней завидное, а особенно детишек жалела. Души в них не чаяла. У ней их восьмеро росло на радость. На лавочке у дома вся деревенская молодёжь по вечерам собиралась. Тянуло к ней, как на мёд летели. Она и молочком напоит, и кваском угостит, и песенку с молодежью споёт. Есть таки люди, Михалыч! –к ним из далёкого далёка народ тянется. Сами не понимаем, откуда такая тяга – идём и всё тут.
Лёшка встрепенулся:
- Тома вот такая же. К ней, дня не проходит, чтоб не зашёл кто. «Спасибо» занести, аль попросить на время. Помнят люди добро. А Тома жизни выручат, - с того света возвращат, - когда совсем помирать охота.
Тома посмотрела на Лёшку, улыбнулась и продолжила:
- Везде Степанида поспевала. Без мужика рожала, без отца растила. Все ребятишки, как на подбор. Что девчонки, что пацаны: помощники и с уважением. Это мы потом прознали, что она их из города привозила. Забирала из дома малютки. Говорили, что и мужичок у ней был на всякий случай, чтобы перед комиссией показывать в нужный момент. Мол, полный комплект у меня: семья! И даже в паспорте запись имелась, что они «в законном». Для отвода глаз придумала тётя. Ни разу его в деревне не встречал никто. А она ради чужих детишек на всё была готова идти, без них ей свет не мил. Ни один не подвёл, все в люди вышли. Теперь уж внуками её задарили, да правнуками. Столь гостей на лето приезжат, - писк, визг, смех до осени, - дом, что твой муравейник! Весело гостят! Хорошие ребятишки. Откуда, Михалыч, таки люди берутся?
Лёшка снова оживился:
- Тома, ты откуда взялась на мою голову? - он аккуратно приобнял Тому за плечи.
А Тома, видать, хотела дать мужику подзатыльник, но вспомнила, что тот на плечах раненую голову носит, передумала. Стряхнула его ручищу и погрозила кулаком.
- Веришь, Михалыч, бывало, зимой в моём курятнике таких бедолаг по шесть человек зимовали. А куда их девать? На мороз выгнать? - на погибель верную? Ни чо, не обеднели. Глядишь, кто свечку у иконки зажжет, всё мне полегче. Тома вдруг засуетилась, и давай прощаться. Дочу доить надо, а то рассердится. Вот барыня. И всё-то у ней по расписанию: минута в минуту. Попробуй замешкаться. Ведь дождётся, когда выдоишь её, а потом подойник на подол разольёт, чтоб в другой раз не повадно было. Сколь мы с ней дружим, а она нет-нет да напомнит о характере. Я не в обиде. Люблю её, мою помощницу.
Мы остались с Алёшкой вдвоём.
- Какие планы, Алексей, на ближайшее будущее, если не секрет? – поинтересовался я.
- Поживём, увидим сколь проживём. Мне сегодня, дядя Толя, полтинник исполнился. А я себя салажонком желторотым представляю. С полтинником на горбушке, а дурак дураком.
Алексей глядел мне в глаза, медлил. Во взгляде, помимо любопытства, угадывалась хитринка деревенского мужика, а еще – непомерная тоска.
Я повторно, пытаясь приободрить его:
- Это, как понимать, Алексей? Есть вопросы? - задавай. Люди мы свои, нам скрывать нечего.
- А я потому и поговорить решился, что вы с Томой знакомые давние. Тома так и говорит: «Мы с Михалычем из одного лукошка родом» - доверят тебе.
Вот, и я спрошу: «Скажи-ка мне, дядя, куда нам податься из деревни людям деревенским? И почто такая нелюбовь к нам у наших же? Извели народ, нарочно угробили, планомерно истребили. Мы ж не дурни темные, видим, что выметают нас, как мусор из избы. Сначала колхозы, совхозы разогнали, потом давай дешёвым спиртом травить. А кто выжил, тех с земли согнали, за гроши с потрохами выкупили. Мы снова в крепостные подались. Так получатца? Только помещик нОнешний того: все больше не из наших, заезжий люд верховодит на деревне. Чужие на нашей земле хозяйничают. Злые они, жадные, - временщики получатца. Мы им без надобности, землицу нашу скупают да перепродают по какому разу. Никто не защищат нас, всем мы поперёк горла. Это как понимать, Михалыч? Всю жизнь деревня мамой была для города. Чо изменилось-то? Или, как говорит Тома, «кенгурятина, да молоко порошково по вкусу пришлось»? А не поймёт никто, что это тот же спирт, только для городских. Городские-то умней считались - их и травить придумали по-ихнему, с юмором. А чо там греха таить, и в городах с работой туго. Какая причина? Говорят много людишек расплодилось. Мол, наша половина мешает жить вольготно той, второй половине.
Я растерялся. А что тут объяснять? – он и сам всё понимает, лучше и не скажешь. Растерялся я от того, что мужик деревенский всё по полочкам разложил. У меня самого на сердце одни рубцы. Так и есть: выметают народ, будто мусор из избы, с мест родовых сгоняют. А сколько за это время сгинуло земляков? Кто их считал, кто пересчитывал? Уходят люди, с мест намоленных срываются, навсегда покидают родную сторону. Вот где трагедия народная!
Мне намедни замечание сделали: «Не стоит напоминать об одном и том же. Есть проблемы! - а у кого их нет? Романтики, счастливых историй побольше, о рассветах, о закатах, о том, что жизнь прекрасна в любых ее проявлениях! Хватит, мол, безнадёги!». Согласен!..
А с ними как поступить: с Алёшками, Иванами, Марьями? И с теми, которые по шесть человек в курятнике у Томы зимуют? Сделать вид, что их нет вовсе? Может и нет, зима больно студёная в этом году, да и Тома не успевает укрыть всех бездомных от стужи лютой.
Они ж сибиряки, земляки, наши люди! - которые по шестеро в курятнике. Мы с ними бок о бок живём, и в радости и в горе. Забыть, значит живьем похоронить.
Я и сам среди них рос, и предки наши с Дона, а Лёшкины из соседней станицы. Потому и слышим друг друга, доверяем, выручаем, чем Бог послал, вместе соображаем, как дальше быть?
Алексей мне и говорит:
- Я в деревню вернусь. Дом назад выкуплю. Сегодня на рынок с Томой заходили, я там своего соседа повстречал, Ганю. Его изба с моей по соседству. Доложил мне Ганя, что новые хозяева собираются мою хату продавать. Городские. Думали так просто в деревне. Не договорились с землицей. Заросла она, родимая, крапивой да полынью. А Ганя мне новость сообщил. Скупает угольный разрез наши наделы. Мне тех денег как раз хватит и дом откупить, и хозяйством обзавестись. Пенсия, считай, в кармане. Машину куплю, женюсь. Таку, как Тома, в дом приведу. Есть на примете. Наша, деревенская. Пока голова цела была, всё не решался. А тут вроде просветление нашло. Женюсь. Ганя вон тоже женился. А меня на десяток годов постарше будет. Я помню пацаном был. А у Гани в огороде черёмуха богатая росла. Здоровенный куст и ягода на нём больше на виноград смахивала. Сладка, спасу нет. Я к нему один только и лазил. Куст-то ближе к моему забору рос. Однажды залез и трескаю за обе щёки, а тут на тебе, Ганя в огород выходит. Пригнала его нелёгкая. В кусте и корову можно спрятать, густо разросся. Я затаился. А Ганя присел на скамейку за баней, улыбатца. Сам в трусах семейных, кирзачи на босу ногу, майка только и доржится, что на лямках. Поджарый мужик, крепкий. Бабы-то нет, кто его раскармливать будет. Прищурился на закатно солнышко, потом повертел головой из стороны в сторону и говорит: «Ну, Ганя, ну, молодец! - картошки-то, картошки ... - баня нова!».
Вокруг никого, а он радостью своей делится. Гордость его распират. Я тогда не сообразил, с кем это он разговариват? Сегодня дошло, на рынке, когда встретились с ним. Он вроде перед Землицей своей отчитывался. Всё, мол, в порядке: ни полыни, ни крапивы. Тут я, и всегда при тебе буду. Во как!
Так что, Михалыч, домой надо вертаться, а уж там, с Божьей помощью, и женитца, чтоб такая, как Тамара. Давно меня дурака поджидат. Ганя ей доложит, что жених богатый свататца едет.
Мы посмеялись от души. Алексей меня погостить пригласил. Я согласился. Пожелал ему удачи и счастья в семейной жизни. Он протянул свою ручищу, я свою навстречу. Попрощались, как давние знакомые. Алёша прикрыл калитку. И я услышал его приятный баритон:
«Ой, то не вечер, то не вечер – мне малым-мало спалось,
Мне малым-мало спалось, ой, да во сне привиделось …
Налетели ветры злые, да с восточной стороны
и сорвали чёрну шапку с моей буйной головы» …
... ноябрь 2012 год