"Босс. Я не отдам тебе дочь". Глава 11
На следующее утро сажусь в машину и еду в город. Там в трехкомнатной квартире в большом доме (такие называют «сталинскими») живет бабушка Серафима Григорьевна – мама моего отца. Все остальные дедушки и бабушки, к сожалению, покинули этот мир. Одна осталась и держится, словно скала в бурном море. Ей 85 лет, но она крепка, каждый вечер перед сном употребляет по рюмке коньяка, который называет эликсиром молодости, и чувствует себя прекрасно.
Вот что значит старая советская закалка! В молодые годы Серафима Белорецкая была комсомольским вожаком, затем двигалась по партийной линии, на пенсию уходила вторым секретарем горкома КПСС. Тогда это было очень круто! Отсюда, кстати, и её квартира. Получила, но не сразу. Несмотря на высокий пост, много лет прожила в коммуналке. Лишь когда выходила на пенсию, ей вручили ордер на новую недвижимость. За прошлые заслуги.
Бабуля встречает на пороге скромно обставленной квартиры. Мебель крепкая, но старая, советских времен. Хотя не такая уж дешевая, из карельской берёзы. Представляю, сколько бы тут было роскоши, окажись бабуля заместителем нынешнего мэра. Наверное, стояли бы серебряный унитаз, и всё было покрыто позолотой в стиле «дорого-богато». Я однажды с родителями ездила к такому чиновнику домой на день рождения. Подобной роскоши, как у него, Лувр бы позавидовал.
Обнимаемся и целуемся, бабушка ведет на кухню. Сидим, пьем чай с вишневым пирогом, который она купила в кондитерской. «Как чувствовала, приедешь», – говорит она, глядя на меня ласково. Она очень строгая с другими, отца моего в ежовых рукавицах держать способна и маму мою, кстати, тоже. Но я её любимица, потому крепкие выражения и физическое воздействие ко мне не применяются. Хотя отцу в детские годы по мягкому месту крепко прилетало на провинности. Он был сорванцом, а при такой мамане это чревато горящей пятой точкой. Что с ним регулярно и случалось.
Рассказываю о той странной встрече в дачном посёлке и пристально смотрю в чуть поблёкшие с годами глаза. Когда-то они были у бабушки насыщенно синего цвета. Но моя старушка хороша и теперь. Особенно когда макияж нанесёт и отправится в театр.
Серафима молча выслушивает. На лице ни один мускул не дрогнул! Вот выдержка! Стальной характер! Она в своё время могла бы полком командовать, наверное.
– Что думаешь, бабуля?
– А что тут думать? Бывают совпадения. Тебе чаю налить?
– Спасибо. Совпадения, ничего больше?
– Случайность. Вот если бы ты ещё такую встретила, то была бы закономерность, – она идет к кухонному столу, достает чашку и блюдце, наливает заварку, добавляет кипятка. Потом всё это ставит передо мной, садится рядом. Говорит. – Вот, ты кофе просила.
Я смотрю на бабулю уже с куда большим интересом. У неё нет старческого маразма. Она прекрасно помнит, сколько стоил в 1969 году литр бензина, почем был кубометр дров или килограмм картошки. Однажды спросила, она ответила. Подумала: так просто ляпнула, от балды. Проверила – нет, всё точно. Вот память! А тут мгновенно забыла о том, что я сказала?
– Бабушка, я не просила кофе. Мы чай пьём вообще-то.
– Да? Ой, что это я, – улыбается, а глаза забегали.
– Волнуешься?
– Нет, просто… кажется…
Вот чего-чего, а не умеет Серафима Григорьевна одной вещи – врать. Не знаю, как умудрилась в советской партноменклатуре карьеру построить с таким качеством характера. Но правда.
Настала пора воспользоваться этим. Прости, бабуля. Смотрю ей в глаза:
– Перестань отнекиваться и объясни толком, что знаешь о совпадении. Почему в нашем городе живет девушка, похожая на меня, как две капли воды?!
Бабушка шевелит морщинистыми губами, видимо пытается придумать отговорку. Но врать не умеет категорически! Потому тяжело вздыхает, делает большой глоток из своей чашки, хотя напиток очень горячий. Но она словно этого не замечает. Я бы обожглась, она – нет.
– Твои родители меня за это проклянут. Но я им говорила: правда на первом месте, а не это вот всё, к чему они привыкли: машины, особняки, заграницы и прочее, – говорит Серафима Григорьевна. – Но учти. Что я могу рассказать, тебе может сильно не понравиться.
– Я готова, – отвечаю, внутренне сжавшись.
Серафима Григорьевна говорит, что думает. Достает папиросу «Беломора», дует в картонный мундштук, сжимает вставными зубами, чиркает спичкой по-мужски, прикуривает. Дымить, как называет она этот процесс, начала в марте 1953 года, когда ей исполнилось 16 лет. Запомнила, поскольку тогда умер Сталин. Все вокруг печалились, а у неё совершеннолетие. Решила не отмечать: неправильно это, когда такой человек скончался.
На подаренные родителями деньги купила отрез на платье и папиросы. Решила, что у всех горечь в сердцах, пусть и у неё будет. Накурилась, аж тошно стало. Как и всем вокруг. Народное горе.
– Ты, Светлана, и та девушка Елена – родные сёстры, близнецы. Родители – не твои. Они забрали тебя у женщины, которая вас родила. Зовут её Аксинья Молодцова, в девичестве Берёзкина, она живет со своим мужем Владимиром. Он знает, что его дочь Елена не от него, но любит, как родную. О твоём существовании не догадывается вообще.
Смотрю на бабушку, хлопая глазами. Это шок! Я ни пошевелиться не могу, ни глаз от неё отвести. Сердце, кажется, вот-вот остановится, и даже дыхание. Испарина выступила на лбу, бросило в жар. Потом вдруг стало холодно.
– Ты чайку-то выпей ещё, полегчает, – сказала бабушка, с сочувствием глядя на меня.
– То есть… ты… не моя бабушка? – говорю ей, стараясь не расплакаться. Эта мысль первой возникла, и теперь хочется зареветь от огорчения. В голове хаос и сумятица. Но бабуля совершенно спокойна. Внешне, по крайней мере. Не поверю, что у неё в душе ничего не дрогнуло!
– Всегда была твоей бабушкой и ей помру, насчет этого можешь не сомневаться, – сказала она и снова закурила. Подошла к окну, раскрыла форточку. – Теперь о том, почему так получилось. Аксинья Берёзкина когда-то была наивной 20-летней девочкой. Приехала в наш город из провинции. После института устроилась работать в юридическую компанию. Через три года познакомилась с Виктором Любимовым – он сын владельца, одного из самых богатых людей в городе. Избалованный, наглый бабник. Аксинья ему очень приглянулась, приударил за ней. Девушка провинциальная, вниманием не искушенная. Поддалась. Забеременела. Сказала ему, он ответил: «Сама нагуляла – сама разбирайся».
– Вот козёл! – вырывается у меня.
Бабушка не обращает внимания.
– Аксинья вернулась в деревню. Это недалеко от дачного посёлка Солнечный. Родила двух девочек, через пару лет вернулась в город. К отцу дочек не пошла, он женился и своего ребёнка сделал. Требовать алименты не стала, гордая. Да и законы тогда были на мужской стороне. Устроилась Аксинья на работу, стала зарабатывать. Встретила Молодцова, вышла замуж.
– Но как получилось, что у неё осталась одна дочь, а вторая, то есть я?! – спрашиваю.
– Это случилось, когда она в деревне жила. У них в семье дела плохо шли. Денег не было, чтобы двух девочек прокормить. Ели картошку, капусту и всё, что на огороде выросло. Но этого было мало, а денег так вообще копейки – что удавалось на базаре сбыть. Страшные то были годы. К тому же неурожай два сезона подряд. Да ещё отец Аксиньи тяжело заболел, пришлось им всё продать, лишь бы его выходить. Тогда я с этой семьей и познакомилась.
– Но… как?
– Входила в общественный совет при губернаторе. Ездили по сельским районам, смотрели, как народ живет. Справки ему писали, где что улучшить. Вот случайно их и нашла. Приехала в гости, глянула, как живут. Вы тогда с Леной совсем крохами были. Маленькие, бледные, кожа да кости. Спасать вас надо было срочно. Я приехала домой и Галине, дочери своей, сказала: у тебя детей не будет, ты бесплодная, но есть вариант.
– Как это? – пораженно спрашиваю. – Почему она бесплодная?
– Заболела в детстве плевритом. Выкарабкалась, но по женской части что-то сломалось. Её гормональными пичкали. Короче, – бабушка делает глубокую затяжку и выпускает густую струю синего дыма. – Говорю ей, что есть маленькая девочка в деревне около Солнечного. Название забыла. Её семья в нищете. Есть вариант взять девочку и воспитать, как родную. Галка в слёзы. «Мама, сама смогу». Пришлось сказать пару ласковых. «Вы с Эдиком можете сношаться до второго пришествия. Ты бесплодная, прими это. А там ребенок здоровый, красивый – если выходишь, конечно, она очень худенькая. Возьмешь, сделаешь дочерью, будет у вас настоящая семья». Галка поревела пару дней, согласилась. Эдик, папаша твой, тоже не оказался против. Так ты оказалась здесь.
– Аксинья просто меня отдала?
– Я ей заплатила.
– То есть ты меня купила? – я поражена в самое сердце. Мне рыдать хочется и сказать бабушке в очень грубых выражениях, что так поступать нельзя.
– Нет. Я тебя спасла от нищеты и болезней. Галка год выхаживала, по врачам моталась с тобой на руках, не отпускала днём и ночью. Ты жива благодаря нам. Мы, Белорецкие, – твоя семья, и не смей думать иначе. Не тот мама и папа, кто родил. А тот, кто кормил, воспитывал, ночей не спал. На ноги поднимал и любит тебя. Ясно?
Бабуля искренне верит в правоту своих слов. Ну, а я что? Мне как быть? Такая гора информации свалилась мне в мозг, что кажется – он вот-вот лопнет.
– Я домой пойду, – говорю ей. – Спасибо, что рассказала.
– Пожалуйста, – провожает до двери, берет за руку. – Помни: ты наша кровь, поняла? Будь я на месте Аксиньи, не отдала бы. Мир бы перевернула, траву жрала, под богатого мужика легла, чтобы сохранить дочерей. Но она – не я. Не вздумай её ненавидеть, поняла?
– Поняла, бабушка.
– Молодец. Вали отсюда, – улыбается, провожает к выходу и закрывает дверь.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...