Ко Дню Ракетных войск и артиллерии
Григорий Иоффе
Со срочной службы я пришёл рядовым, не дослужившись даже до ефрейтора. Хотя в своей профессии – механика по сборке зенитных ракет 75-го комплекса – стал специалистом 1-го класса. В Советской Армии было много парадоксального. И за 30 лет после дембеля, будучи в запасе, я дослужился до капитана.
Отправной точкой стало окончание университета и присвоение звания лейтенанта. Остальное сделали офицерские сборы. После вторых сборов кинули третью звезду, после третьих – четвертую. Начну со вторых, самых «весёлых», проходивших в условиях, как говорится в таких случаях, максимально приближённых к боевым. Дело было в марте 1983 года.
Призвали нас в «законсервированную» артиллерийскую дивизию, которой предстояло развернуться за счёт резервистов и провести учения с боевыми стрельбами. Артиллеристы должны были показать своё умение палить из орудий и «катюш», а нам, редакции дивизионной газеты, предстояло произвести в полевых условиях несколько своих дивизионных «Залпов». «Залпом», как вы понимаете, называлась наша газета.
Под газетной шапкой скромно ютился маленький, но грозный гриф: «Из части не выносить». Но предметом нашей профессиональной гордости была скромная приписка на второй полосе, под подписью редактора газеты А. Шевцова: «Газета выпущена в зимних полевых условиях».
Какое-то время мы помаялись в части, занимаясь трёхразовым приёмом пищи и дежурными политзанятиями. И вдруг в один из морозных дней (было под 20) нас вместе с нашими вещмешками затолкали в крытые брезентом грузовики и куда-то повезли. Оказалось, на Лужский полигон, на те самые учения.
Нас в штате дивизионки было трое, и должности нам определили в соответствии со званиями: капитан Шевцов (в миру собкор «Экономической газеты») — редактор, старший лейтенант Финько (Толя работал в «Вечернем Ленинграде», был там фельетонистом) — ответственный секретарь, и я, простой лейтенант, — корреспондент. Толя сразу заявил, что макетировать он не умеет, и мы поменялись «креслами»: они с Лёшей готовили материалы, а я их набирал, вычитывал и «рисовал». Точнее, вклеивал в макет.
Ни линотипа, ни наборной кассы, ни всех прочих атрибутов нормальной, по тем временам, типографии высокой печати у нас не было. У нас была более передовая технология, с печатью офсетной. Но прежде, чем я о ней расскажу, должен вас предупредить: всё, что будет здесь рассказано — ужасная военная тайна, поэтому по прочтении сразу всё забудьте и удалите эту статью из компьютера. А если, не дай бог, вы её распечатали, тут же порвите на мелкие кусочки, тщательно пережуйте и проглотите!
Вся наша редакция-типография размещалась в одном автомобильном фургоне, с водителем и солдатами-полиграфистами, такими же призванными на сборы партизанами, как и мы.
Первое, что я обнаружил в фургоне, – до боли знакомая печатная машина «Ромайор». На таком офсетном станке я отработал четыре года после армии в Ленинградском комбинате изопродукции № 1.
Мы с «Ромайором». 1971 год
К «Ромайору прилагалось оборудование для копирования и проявления офсетных форм. Макет же, с которого копировались формы, был практически рукодельным и представлял собой лист бумаги, на который наклеивались отпечатанные гранками материалы и вся графика: фотографии, заголовки, линейки, плюс к тому какие-то официальные материалы, вырезанные из центральных газет. Гранки оригинальных материалов, написанных Лёшей и Толей в ходе учений, набирались на специальной машинке.
На первый взгляд, это была обычная пишущая машинка, типа «Оптимы», но со специальной лентой и шрифтом 10 кегля. Устанавливался формат набора и набирались на бумагу готовые гранки. Набирать надо было очень внимательно, потому что ошибку, кроме как вручную, исправить было невозможно. Либо приходилось вырезать фрагмент текста и вклеивать вместо него набранный заново.
На первый взгляд, для выпуска газеты в полевых условиях все было продумано. Но на практике в армии такого не бывает: в каком-нибудь звене цепочка обязательно должна разорваться. Таким слабым звеном оказалась газетная бумага. Она была, но в рулоне, а наш печатный станок — листовой. Как размотать и порезать бумагу на необходимый формат в полевых условиях — об этом в армейских циркулярах, по которым действовали политработники, видимо, ничего прописано не было.
Выручила, разумеется, знаменитая солдатская (офицеры-партизаны — тоже солдаты) смекалка. Смекалка подсказала, что ехать надо в Лугу, к Васе Суворову, редактору «Лужской правды».
Но прежде, чем мы закатим в грузовой уазик наш рулон, я должен сделать почти лирическое отступление и рассказать о Василии Ивановиче Суворове, чья фамилия вдохновляла нас в этот день на предстоящие ратные подвиги.
В 1974—76 годы, когда я начинал работать на «Скороходе», в Луге строилась новая фабрика объединения. Мы «установили» свой пост и на этом строительстве. Под рубрикой «Пусковые объекты: Лужская обувная фабрика» в газете регулярно появлялись материалы о делах на стройке. Например, этой теме была посвящена целая полоса в номере от 9 октября 1975 года. Заголовок «Затишье» говорил сам за себя, и не случайно материал сделан был в жанре рейда, который провели три редакции, о чём говорили подписи: В. Суворов, корреспондент газеты «Лужская правда» (а когда-то — «Скороходовского рабочего»), В. Медведев, корреспондент скороходовского радиовещания, Гр. Иоффе, корреспондент «Скороходовского рабочего».
С 1979 года Суворов работал уже редактором лужской газеты. Встретились мы с ним, как родные братья. Вместе пошли к директору типографии. Кто работал в районных газетах, знает, что отношения между редактором газеты и директором типографии редко бывают дружественными (журналисты вовремя материалы в набор не сдают, у полиграфистов на линотипе ошибка на ошибке и т.д. и т.п.) — сам характер работы постоянно порождает большие и маленькие конфликты. Я это потом хорошо испытал на своей шкуре, когда работал в районных газетах на Севере.
Тем не менее, договорились, да ещё и на взаимовыгодных условиях: мы взяли столько бумаги, сколько нужно было для выпуска нашей газеты, а остатки получила типография, в оплату за размотку и резку. Так что учения сорваны не были! И в грамотах, которыми нас наградили по итогам сборов, было написано: «За добросовестное выполнение обязанностей, проявленную активность на учебных сборах, высокую дисциплинированность и активное участие в организации партийно-политической работы». Вот так!
Правда, есть у меня грамота и получше, за сборы 80-го года, когда я служил при газете Воздушной армии Ленинградского военного округа. До выпуска газеты там дело не дошло, ограничились всякой мелочью типа листовок, но всё это в полевых условиях, с развёртыванием типографии, состоявшей из нескольких цехов-фургонов, с линотипом и печатной машиной. Запомнился ещё выезд на военный аэродром, где мне дозволили посидеть в кабине боевого МиГа.
В авиационной грамоте было написано: «За примерную дисциплину, высокое профессиональное мастерство, разумную инициативу и активное участие в общественной жизни части в период учебных сборов». Ради одной этой «разумной инициативы» стоило месяц послужить Родине. Такое могли написать только лётчики!..
У меня сохранились все три номера нашей гвардейской газеты «Залп», которые я таки вынес из части, от 20, 23 и 26 марта. И еще фотография, на которой вся редакция заснята на фоне пушки, с подтекстом: если что, ребята, мы и пострелять можем. Или могём. Кто как умеет.
Но стреляли мы на сборах только из пистолетов и автоматов. А на последних, в 1989 году, было и вовсе не до стрельбы. Там у меня была новая военная специальность: не просто журналист, а… спецпропагандист.
Что это означало на практике? В случае военных действий мы должны было вести пропаганду среди войск противника на его языке. Поэтому в нашей команде были как журналисты, так и переводчики – с финского и скандинавских языков. Именно такой театр военных действий был нам определён.
Поначалу пошли какие-то политзанятия и попытки сочинения агиток в стиле известных нам «Гитлер капут!» и «Фриц, сдавайся!» Но через пару дней начался I съезд народных депутатов СССР, и нам удалось убедить своих командиров, что прямой просмотр заседаний съезда для нашего политического развития будет гораздо полезнее, чем написание всех этих листовок. Время придёт – напишем!
В казарме был телевизор, и после завтрака мы заваливались на свои койки и включали его на полную громкость. Обед делегатов очень удачно совпадал по времени с нашим. Подкрепившись, мы возвращались в казарму и продолжали наблюдать за баталиями Горбачёва с Сахаровым, слушать пламенные речи Юрия Власова и Анатолия Собчака.
После этих сборов мне присвоили звание капитана. Но узнал я об этом гораздо позже, когда снимался по возрасту с воинского учёта. Тогда-то и обнаружил в своём военном билете эту запись, сделанную несколько лет назад…
Фото на фоне пушки. Слева направо: А. Финько, А. Шевцов, Г. Иоффе