– Надо волосы состричь. Мужики в палате говорили, что можно даже рожу не брить, ничего не растёт после этой отравы недели две.
Папа смеётся, после химии отпустило совсем, смотришь – здоровый человек, чуть бледный, чуть худой, но точно не борющийся с онкологией. Тут он проводит рукой по волосам. На пальцах остаются серебристые ниточки. Их очень много.
– Посыпались, всё, надо убирать их к чёрту.
Когда смотришь страшный фильм или тяжелую драму всегда можно нажать на паузу, а то и вовсе ткнуть на красную кнопку и вернуться в реальность. Когда я смотрела, как мама стрижёт папу наголо, я очень хотела выключить картинку, отмотать к моменту, где все здоровы, спорят о бытовом и планируют посадки в огороде.
Я никогда не забуду его взгляд, тяжёлый, тоскливый, пробирающий холодом до костей. В ушах жужжало то ли от звука машинки, то ли от пульсации в висках, к которым ужас реальности, казалось, согнал всю мою кровь. Это была первая глубокая трещина того островка безопасности, в котором я жила с рождения.
Как любой ребёнок, я считала своего папу самым сильным и храбрым. В школе, когда последний урок второй смены заканчивался с появлением тусклых зимних звёзд, папа встречал меня у выхода, забирал сумку с учебниками, которая своей тяжестью вполне могла покалечить маньяка из кошмарных снов. Мы шли домой в метель, он подталкивал меня за свою спину. Мне было неудобно волочиться сзади по глубокому снегу и держать его за руку, но так хотя бы ледяные крупинки не царапали щёки. Ему было неважно, сколько мне лет, восемь или пятнадцать, он закрывал меня от метели всегда.
В день стрижки я поняла, что папа сдался. Попытки его приободрить выглядели жалко и затухали на подлёте. В тридцать лет я, наверное, всё так же ждала холодную руку в кожаной перчатке, которая потянет меня за собой, уберегая от непогоды. Теперь рука нужна была ему самому, оставалось только заставить его на неё опереться.
