Пустыня. Светлый, безмятежный день, солнце радостно и равнодушно озаряет бескрайние пески и пирамиду, и будто не происходит ничего страшного, но тишина. Тишина выдает покинутость этого места, и город, полузанесенный, и больше сейчас напоминающий пустынные холмы. А пирамида, блеском своим и новизной и ненужностью, и чужеродностью, напоминает, что этот мир мертв и без ее применения. Я вывел проекцию, приблизил место стоянки людей. Гьяси - бледный и напряженный, стучит зубами за моим плечом и вглядывается с надеждой в экран. Окружаю нас защитным куполом, перемещаю к стоянке, и теперь лишь холм, разделяет нас и лагерь дикарей. Смотрю на Гьяси:
- Готов? – он мотает головой, но идет по холму ближе, мы за ним.
Страшное зрелище открывается нам.
Люди спят. Тела их, иссушенные, истощенные, вповалку лежат у почернелых оснований потухших костров. Дети, со вздутыми животами, голые, темные женщины, всколоченные волосы, пыль, смрад, мухи. Крокодил, наглый хозяин реки, сыто прогуливается по краю лагеря в поисках подходящей жертвы. Людям плевать на него, они уже не обороняются, их бдительность – спит. Люди спят. Кто-то вздрагивает, кто-то стонет, кто-то повизгивает во сне, и никто никого не слышит. Крокодил присмотрел младенца, свернувшегося калачиком возле матери, разинул уже пасть. Крик. Это Гьяси не выдерживает и бежит уже.
Крокодила бьет разрядом тока от купола, мать с младенцем тоже. Люди просыпаются, слабый ропот, стоны, шуршание. Встают, полчище голодных, ослабевших, низкорослых людей на трясущихся конечностях, с выпученными животами, чумазыми, липкими ото сна обезьяньими мордочками, жмутся друг к другу, переполненные суеверного ужаса. Мужчины выставляют вперед копья и мотыги, за их спинами женщины и дети, цепляются раскоряченными пальцами за их плечи и выглядывают, безумно вращая белками глаз. Гьяси возвращается к нам, шепчет:
- Что с ними стало!
Доктор, повернувшись к толпе - кричит:
- Мы принесли вам благую весть!
Вперед выходит вождь, тот самый, что держал головы Азанет и Пришельца когда-то, и словно парализовало меня от воспоминания тех событий. Азанет встала перед глазами и шепчут ее губы – «Прошу, не меняй ничего!» - и я уже сомневаюсь в правильности решения – но Гьяси разговаривает с собратьями и даже, не зная языка, по всему видно, что нашел он с ними понимание. Развязывает бинты, показывает вытянутый череп, толпа охает, мужчины снова направляют в нашу сторону, свое нехитрое оружие, но Гьяси продолжает. Трясет бинтами, яростно кричит, а глазами нервно шарит по лицам – ищет своих родных. В конце концов, - спрашивает, и дикий крик искажает его черты, он кидает бинты в толпу и отворачивается, тяжело дыша и закрывая лицо руками.
Несмело к бинтам ковыляет вождь, понюхал, лизнул, повернулся к застывшим, оторопелым соплеменникам, проговорил что-то, вынул нож, отрезал полосу и непослушными пальцами, стал оборачивать свою голову. К нему подбежали, помогают…
- Туже… - шепчет доктор и кричит им на их языке.
Старик лег, помощник уперся стопой в его лицо и тянет что есть силы, вождь хрипит.
- Достаточно!
Вождь готов, стоит, держится за череп, хлопает глазами и оскаливаясь улыбается. Остальные пытаются последовать его примеру, и бинтов мало, и потому начинают драться. Шум, вой, возня, рычание – дикое стадо варваров. Доктор смотрит в ошалелом ужасе.
- И это люди?
Гьяси не выдерживает:
- Их такими сделали, ради выживания, таких как вы! Не думай, что при схожих обстоятельствах, вы не потеряли бы человеческий облик!
Доктор вздыхает – соглашается.
Наконец все перебинтованы и толпа встает, смотрит, не мигая, выжидающе, то на нас, то на реку – я, вопросительно на доктора.
- Я сказал им, что как только они стянут головы, река разольется…
- Зачем? Ведь они могут снять бинты!
- Не снимут, теперь они под защитой Богов, как только хоть один из них разбинтуется, засуха вернется вновь…
Мы смотрим на Гьяси. Он стоит понуро и безразличен к происходящему, и будто не с нами. Жаль его, ведь попав случайно в подземный город, он хоть и избежал подобной участи, и не разделил страданий своего народа, но потерял семью, а был бы с ними, возможно у них появился бы шанс выжить.
- Надо увести людей подальше! – сказал я, – Река разольется и их смоет течением…
Доктор крикнул в толпу. Люди засуетились, забегали, принялись собирать детей, поднимать раненых и обессиленных, все со стонами, с плачем, бормотанием. Собрались. Доктор призвал их следовать за нами, двинулись в сторону, подальше от потрескавшейся почвы русла. И было что-то символичное в этом.
Гьяси – низкий, коренастый, чернявый с неестественно вытянутым черепом – человек прошлого. Доктор – сероглазый, статный, в волосах седина – человек настоящего. И я – высокий, светлый, с бледной кожей, субтильный интеллигент – человек будущего. А за нами орава. Измученные, приоткрывшие в зловонном дыхании свои голодные рты, с подернутыми мутью глазами, грязные, голые, смрадные, со спеленутыми накрепко головами дикари - идут нестройным табором. Кто они? Прошлое? Будущее? Настоящее? Сейчас уже не имеет значения, поздно думать об этом.
Отошли уже прилично, встали на песчаный пригорок. Я выдвинул проекцию, Солнечная система как на ладони. Луна, и точка что обозначил Пришелец. Пальцем притягиваю луну, ставлю ее в точку. Вглядываюсь в небо, оно светлое и потому не сразу я увидел ее появление. «Да вот она! Как будто и не передвигалась никуда!» Но ничего не происходит, люди молча, смотрят на долину, где должна появиться вода, переводят взгляды на нас, в них тоска и страх. Неожиданно вождь заголосил, упал перед нами на колени, потянул руки, за ним остальные. Лес рук, перетянутых черепов, и вой толпы заглушает другой звук.
Издали, нарастает гул, люди не слышат его, перекрикивают сами себя. Крокодилы в ручье зашевелились, закрутились, дергая хвостами и издали напоминая клубок змей, стали извиваясь удирать изо всех своих крокодильих сил. Гул нарастает, превращаясь в рев, и уже люди услышали его, встают, от слабости ноги их подгибаются, но из-под спутанных волос – глаза, а в них, надежда.
Вода! Бурля пеной, шумно, тяжело, свободно, идет - смывает крокодилов, и беспомощно, словно бревна, крутятся они по поверхности. А люди ликуют, улюлюкая и смеясь в голос, бегут к реке, забыв обо всем, тут и хромые, и увечные - не отстают. Я смотрю на друзей, доктор улыбается задумчиво, Гьяси плачет, перемещаю всех обратно, к входу в подземный город. «Мы сделали это! Мы справились!» - обнимаемся.
Доктор говорит тихо:
- Не знаю, поможет ли перетяжка? Даже если головы их и вытянутся, где гарантия что они поумнеют? – вздыхаем, а в моей голове мысль – «Армия! Здесь, как ни крути, без армии не обойтись…»
- Одной воды мало! Придется поделиться с ними запасами… - доктор прерывает мои раздумья. – Люди истощены, и до следующего урожая, вряд ли протянут,… сожрут друг друга! А ты что скажешь, царь?
Я кивнул. Отступать некуда, и раз уж полдела сделано, так надо завершить его.
Вернулся в покои, чувствуя себя совершенно разбитым, однообразное утро заглядывает в окно, и однообразные звуки просыпающегося города заполняют улицы за ним, а душа моя рвется в сомнениях, ощущение, будто не спас я сейчас целый народ, а совершил преступление. Человеконенавистническое, богопротивное преступление, ведь только что, я снова ослушался пришельца, и от самобичевания – молюсь. В молитве вспоминаю Азанет и прошу у нее прощения ведь я почти не страдал от ее смерти, прошу у Бога, чтобы все, что я сегодня сделал, было не зря, и чтобы моя слабость не стала тупиком для обоих народов. Чтобы обошлось без войны, и хотя эпоха эта дохристианская, крещусь размашисто три раза, как положено в православии.
За моей спиной кто-то кашляет. «Анхер!» Я помню о своем обещании рассказать им все, и сделать это я должен был еще вчера. Но сейчас я опустошен и хочу одного – спать! Да и речь бы подготовить, а соображаю я туго, очень туго…
- Вы собирались объяснить, что нас ждет!
Голос Анхера дрожит, а я скривился и замахал руками:
- Не сейчас, вечером, соберите пока людей! Сказать надо будет всем…
Перебивает:
- Мы избранные вами, и не можем узнать первыми?
Смотрит так, что мне не по себе. «И когда они успели возгордиться?» - но вспоминаю их ссоры и споры, глупые полосатые платки, что по любому поводу срывали они друг с друга. «Конечно!» - то, что забавляло меня, не пресеченное вовремя, переросло в жажду быть отличными, жажду власти, и теперь, когда их уклад пошатнулся, и вот-вот рухнет, они хотят понимания обстановки. Подготовиться, запастись, продумать свое будущее, обезопасить себя, и все на основании исключительности, избранности и оторванности от простых своих собратьев.
Строго, глядя Анхеру прямо в глаза, высокомерно отстукиваю словами:
- Вечером! И всем! Это не обсуждается!
Взгляд Анхера буравит меня, он цедит сквозь зубы:
- Хорошо, я уйду, но если что, пеняйте на себя, повелитель…
И ушел, а я успокаиваю сам себя – «Ну что он сделает? Люди в этом городе другие, не казнят же меня!» - как в воду глядел! – «Вечером объясню все, а на Анхера, возложу ответственность за сбор военных сил. Сразу забудутся все обиды, ведь такая честь!» - улегся, и почти безмятежно заснул.
Подземный город. В нем вместо привычных жителей – дикари с поверхности, они сытые, спокойные, собрались на площади и слушают, что говорит им Пришелец. А он на пирамиде и слов не разобрать, но судя по реакции толпы, по восторженным крикам, понятно – его слова нравятся им. Рядом с пришельцем смуглая девочка, лет пяти – Азанет. Она тоже улыбается, ее веселит происходящее, и держит Пришельца за руку, жмется к нему, смущаясь и хлопая изумленно глазенками, глядит с интересом на людей. Пришелец указывает на храм, говорит о Боге, о вере в Единого и Несокрушимого, люди кивают, хлопают, склоняют темные головенки в молитве. Идиллия! Вершина творения!
Ночь. Несколько человек, бросая тени кургузыми фигурками, быстро пробегают мимо, они хихикают тихонько и видны в темноте их крупные белые зубы. Забегают в дом – это мастерская по камню. Огромная статуя Пришельца белеет в углу. Начинают подходить еще люди, они дивятся на статую, они довольны, в их личиках полное удовлетворение и нетерпеливое ожидание.
Сбор у пирамиды. Выходит Пришелец, снова говорит, снова о Боге, снова молитва. На повозке подвозят статую, люди аплодируют, свистят, всеобщее ликование! Пришелец в негодовании, молчит, смотрит свысока на беснующуюся толпу, бледными, подернутыми гневной пеленой глазами. И чувствуется ярость в этих глазах, и в синей закипающей крови, что прилила в страшное лицо, и в тяжело вздымающейся груди. Развернулся и ушел.
Толпа в недоумении – «Что не так?», - опечалились люди и потихоньку расходятся, увозят статую на скрипучей телеге.
Ночь. Пустыня. Костер. Вокруг костра люди, чуть поодаль статуя, люди молятся на высеченного из гранита пришельца, в ужасающем реликтовом танце, плачут, стонут, беснуются вокруг пламени. «Бог оставил нас! В чем мы провинились? За что изгнание? Мы молились ему, мы любили его, мы изобразили его, в надежде быть ближе, прикоснуться к великому… Нужна жертва! Девочка, выкраденная тайком, хитростью и уговорами, под покровом ночи! Такая близкая ему, и такая далекая нам!» Азанет! Ее волокут, бросают в костер, накрепко связанную, беззащитную. В огне она извивается, дергается, ее подпихивают мотыгами, присыпают раскаленным углем, только вопль, смертный, безграничный, последний рассекает пустыню…
«Да это я воплю!» Лежу в постели и ото сна, от ужаса – воплю. Надо вставать, впереди тяжелый разговор! Я встал, и по привычке потянулся поправить корону – «Тьфу ты! Она же осталась у доктора!» Мне вспомнилась вчерашняя ночь, и снова отчаяние охватило сердце – «Какой же я всё-таки слабый!»
С улицы доносится шум, я выглянул в окно и увидел, что Анхер стоит на пирамиде, и кричит в толпу. Толпа напряжена, раздавлена, всюду протестные возгласы, противоречия, Анхер наступает, говорит он видимо уже не первый час, он весь в поту, и дрожит от напряжения темная лоснящаяся грудь, волосы взмокли, а глаза от натуги вылезли из орбит и голос охрип. Позади свита, в полном составе, стоят и поддакивают.
Я прислушался – «Зачем нам царь, который не может постоять за нас? Он слишком молод и неопытен делах - управления! Почему погиб Верховный? Он не понимал, какую змею пригрел на своей груди!» - и дальше обрывками – «чужой… недальновидный…. глупый… слабый…», и крик – «Какая участь уготовлена нам?»
Я отошёл от окна и налил себе вина, - «Может оно снимет усталость?». Выпил, по телу побежало тепло, а в голову залез хмель. «Недальновидный, глупый, слабый!» - встали бы на моё место!». Налил еще вина. «Ещё недавно, они не смели подвергнуть сомнению авторитет Верховного! А теперь!». Выпил. «Сам виноват, с меня всё началось, ведь говорил же доктор…» Я опьянел, в душе легкость и безразличие, хочется даже смеяться, но надо идти, объяснять, опровергать, спорить… Я выпил еще - теперь для храбрости, с непривычки я в стельку. «Куда же я теперь пойду?».
На улице внезапно всё смолкает, слышен в звенящей тишине, топот босых ног, спускающихся с пирамиды. Дверь моя распахнулась, в проеме Анхер, из-за его спины, несмело выглядывают десятки любопытных глаз.
- Гляньте, да он пьян! – лицо Анхера багровеет. - Ваш царь, в самую ответственную минуту, перебрал с вином, и вы его защищаете? Ему хотите дать шанс?
Я открываю рот, язык онемел, и речь не вяжется:
- Армия, Анхер, нужна армия! - пытаюсь я достучаться до него. – Там!… - потыкал пальцем вверх, - толпа поднимает глаза потолку, – Люди, голодные люди, умирают! - я заплакал без слез, просто заныл тоненько, потом вдруг замолчал, посмотрел с прищуром, – Вам не жаль их? Нет, не жаль! А я пожалел и нарушил обещание…
Затем сделал губы уточкой и капризным голосом сказал
- А теперь мы все умрем… Армия! Анхер, готовь войска! - взмахнул чашей с вином, расплескал на себя и окружающих. - Продовольствия наверх, чтобы они не сожрали друг друга! - и дико заржал.
В толпе слышится ропот, Анхер стоит, от злости - едва дыша, подходит, выбивает из моих рук чашу, хватает за плечи, трясет что есть мочи так, что голова моя безвольно болтается.
- О чём ты? Говори! Говори немедленно!
Я снова закапризничал:
- Пусти, потом, сейчас спать…
Он с силой отпихивает меня, я лечу на пол, и сворачиваюсь клубочком.
Снова бормотания, вздохи, причитания, топот сотен удаляющихся шагов. Я сплю и не сплю, лежу в пьяной дымке, смотрю в стену, и нет сна, потому что трезвею. Диск работает, разгоняют кровь, кровь разгоняет хмель. Стихают, на улице голоса и звуки, люди расходятся по домам. Темнеет. «Что же я наделал?»
Кто-то тихонько колышет моё плечо. «Доктор!» - я рад ему безмерно, а он прижимает палец губам:
- Вставай, шут гороховый, развалился на полу, стыдобища какая! - он ругается, а я не обижаюсь.
«Правильно!» - поднимаюсь.
- У нас с тобой дело есть, незаконченное, поднять голодающим запасов еды. Не забыл?
Я блаженно улыбаюсь – «Не забыл!»
- Всё могло быть намного проще, если бы не сегодняшняя твоя выходка! Поговорил бы с людьми, убедил бы, они верующие,… а ты струсил, напился! Где твое приспособление?
- Там! - я кивнул в угол.
Он подошел, взял скипетр, передал мне.
- Пошли, царь без царства!
На улице нас поджидал Гьяси, он стоял возле моей повозки и осматривался в поисках чужих глаз.
- Как твой сын? - спросил я его.
Он улыбнулся, но как-то заторможено.
- Поправляется!
В повозке решили не ехать, слишком шумно - пошли пешком. Пробираться по темным улочкам было легко, с наступлением ночи город всегда пустел, фонарей здесь не было, только окна, теплыми огнями, освещали нам дорогу.
Наконец, показались очертания теплиц и складов, длинными темными прямоугольниками, простирались они, пропадая концами в сумраке. Нам нужен был склад с зерном, самое главное хлеб, и для пищи, и для посадки - всё остальное, менее важно.
Подошли к здоровенному амбару.
- То, что нужно! - сказал доктор. Я тупо уставился на него. – Давай, доставай свою штуку, как там её, и уменьшай, увеличивай, переноси амбар на поверхность! Только постарайся потише!
Я понял, чего он хочет от меня опустила глаза и прошептал:
- Здесь она не работает… - и стукнул о пол для примера.
Проекции не было. Доктор посмотрел на меня расширенными от удивления глазами:
- А почему ты раньше об этом не сказал?
- Не знаю, видимо с похмелья не понял, чего вы хотите от меня…
Доктор отвернулся, положил ладонь на лоб.
- Тьфу-ты! Ты правда дурак, или притворяешься?
- Вы спросили бы сначала!
Вмешался в Гьяси.
- Придётся нагрузить повозку мешками с провизией, и поднять самостоятельно наверх, а там уже воспользуемся твоим устройством…
Доктор согласился, а я лишь помотал головой в сомнении – «Опасно! Увидят!» - но не подал виду, боясь, что друзья снова сочтут меня трусом.
Грузовой телегой, управлять можно только вдвоём - слишком тяжелая, принцип тот же, что у повозки, разница лишь в том, что здесь работают два человека. Синхронно жмут педали, и также синхронно рычаги. Но как мы затащили мешки на пирамиду? Там метров в сто, не меньше!
Меня осенило, - ведь есть же бывший Дом Терпимости, закрытый за ненадобностью! Если верить пришельцу, там должен быть алтарь, выполняющий функцию лифта, и если он еще работает, то на него можно будет поставить мешки и поднимать. Сверху, кто-то из нас, будет стоять на поверхности, и снимать их, всё просто! Едем в Дом Терпимости, здесь давно закрыто Да и соседнее крыло почти пусто, сироты давно выросли. Ничего не охраняется, кругом ни души, и темень кромешная. Слепо продвигаясь, зашли внутрь, проверили наличие алтаря, нашли.
Вот он, тяжелой каменной громадиной, торчит прямо посреди пустынного зала. Сбоку, бронзовый с резьбой рычаг, я попробовал сдвинуть его, не тут-то было. Прирос он, что ли, от времени? Подключился Гьяси, вдвоём едва-едва, всё же сдвинули, что-то заскрипело, зашуршало, завизжало, алтарь неуклюже сдвинулся, и поехал вверх. Мы улыбаемся радостно, смотрим, как он поднимается. Теперь разгрузим машину и всё, вопрос решен! Мне предстояло принять груз сверху, друзья же должны были поставить телегу на место и скрыть следы нашего пребывания. На этом, их работа заканчивалась, со скипетром наверху я и сам справлюсь.
Без труда и препятствий, попал наверх. Для того чтобы забрать мешки, мне не надо было даже двигаться с места, я быстро нашёл их на проекции и переместил рядом с лагерем голодающих. Установил защиту и переместился следом, мне хотелось проверить их.
Солнце печет сверху, а по земле дует холодный ветер, люди вокруг сидят вокруг костров, переговариваются о чём-то вполголоса, пахнет печеной рыбы, у всех повязки. Плотно сидят они на головах и видно, что люди берегут их, теперь они символизируют наличие у них воды. Витает ещё напряжение в воздухе, люди всё ещё голодные, худые, и больные, но надежда! Никуда не скрыться от неё, она во всех движениях, взглядах, горьких улыбках, в детях, что сухими веточками чертят что-то на твердой земле. Переглядываются, переговариваются о чём-то люди, среди голой, побелевшей пустыни, среди островков мертвых деревьев, ожидают чего-то хорошего, лучшего и жизнеутверждающего.
Я покричал, свистнул, толпа заметила меня, встали на ослабевшие ноги, и подошли. Упали ниц, я жестом приказал подняться, указал на мешки. Вышел вождь, взглянул туда, махнул рукой, призывая остальных.
Увидев зерно, люди постояли мгновение, не мигая, словно осознавая и вот это уже не люди, а безумная свора зверей. Распихивают, расталкивают друг друга, всё в страшных стонах, рычании, в ход идут локти, зубы, ногти, когти, летят в сторону ошметки ветхой одежды, волос и кожи. Я переместился обратно к пирамидам, не в силах видеть этого, и вернулся в свои покои.
С тех пор, каждую ночь, мы с друзьями проделывали подобное. Они нагружали машину без меня, я сразу шёл на поверхность ждал там груза, перемещал его в лагерь, и возвращался. Потихоньку мы успокоились, да и дикари, перестали быть дикарями. Они оправились, округлились, стали степеннее, спокойнее, не было уже драк и рвания собратьев их на части, ради горстки зерна. Быстро привыкли они к тому, что их кормят.
В покоях моих, каждый день я слышал, как кашляющие люди собираются перед пирамидой. Мои бывшие помощники собирали их. Анхер говорил с ними, говорил о переменах, грядущем неурожае, о неизвестности, в которую я загнал их. Каждый раз, он поносил меня, на чём свет стоит, сам при этом ни на йоту не приблизившись к решению проблем. Иногда выглянул в окно, я видел, как он присаживается на мой трон, и как властно, свысока, осматривает толпу во время молитвы. Местами, я улавливал даже свои нотки в его голосе, он копировал меня. Он также как и я, вводил народ в заблуждение, так же не имел готовых ответов, также сваливал всю ответственность на «козла отпущения», только у меня им был Пришелец, а у него им был я.
Выходить туда, после своей выходки, я даже не пытался, ведь я растерял все уважение людей, да и что я могу теперь? Собрать армию? Да я никогда в жизни не сталкивался с этим, меня никогда не интересовало военное дело. Никто в этом городе, не знавал войны. Ну, соберу я молодых и крепких, ну, даже если вооружу, а дальше? Просто стадо баранов! Армия - прежде всего подготовка, дисциплина, определённая культура, устав законов. Кто их будет готовить? Да и закон у них здесь Божий, где главное правило - не убей, не навреди, будь милосердным, люби ближнего. Как это совместить с воинскими обязанностями и предназначением бойца? Поэтому я не спешил касаться их, убеждать в чём-то. Мне оставалось лишь вяло слушать болтовню Анхера, и ждать, а чего ждать, я и сам не знал.
А люди не ждали, под влиянием Aнхера и перемен, они менялись на глазах, ожесточались, и всё больше я слышал одобрительных возгласов, после сказанных Анхером в мой адрес слов. Он перекраивал их мышление в нужное ему русло, методично, аккуратно, ненавязчиво, и в отличие от моего «козла отпущения» - Пришельца, который был мертв, я был жив, и потихоньку, в сердце мне стал закрадываться страх. Я начал бояться Анхера, своими речами, он иногда доводил толпу до такого исступления, что казалось еще чуть-чуть, и всё взорвется. Схватят они вилы и лопаты, и мотыги, зажгут факелы, и пойдут к моим покоям, как в средневековье, - на оборотня, но нет, никто не приходил убивать меня, и понемногу я успокоился и даже привык к такому положению вещей.
Так продолжалось пару месяцев, по ночам мы с друзьями поднимали и транспортировали зерно, а днём я слушал пламенные и бессмысленные и бесполезные речи Анхера. И может, так было бы и дальше, но в один из дней, кто-то из толпы выкрикнул:
- У нас зерно пропало! Один из амбаров уже наполовину пуст! - засуетились, забегали, загалдели.
Анхер сощурился и побледнел:
- Как пропало?
- Так, пропало, я кладовщик, под моим присмотром несколько складов, и все полные. А как я хожу сюда каждый день, так и проверить никогда, а вчера не смог прийти, так пошёл, проверил! Один склад наполовину, другой на четверть - пустые!
Я удивился, брали мы всегда с одного и того же амбара, по причине стоявший неподалеку машины, а куда делась четверть? Надо расспросить друзей, может они взяли, загружаются ведь без меня…
Снова посмотрел на улицу, толпа не унималась, ещё больше разжигалась, теперь кричали, перебивали соседа сотни голосов:
- Пойдите, посмотрите! - дергают друг друга, зажимают рты, перебивают, – Спускайтесь! - кричат они Анхеру, а он нерешительно идет по ступеням вниз. Ноги его подрагивают, в середине пути он собрался, вроде как, поразмыслив, и додумавшись до чего-то, встряхнул головой и уже уверенно спустился.
Постоял в толпе, поговорил с людьми о чём-то, слов не разобрать, но я видел, как он кивает сторону моих покоев. Быстро убрать голову от окна не удалось - меня заметили. Сотни глаз вперили в меня хмурые взгляды, кто-то что-то закричал, пошли в мою сторону, но толпа, чуть не снеся мой дом, проплыла мимо в сторону окраин.
Я вздохнул облегченно, вышел на улицу, прижимаясь к стенам, избегая скопления людей, по подворотням и дворам стал пробираться к больнице.
Доктор, увидев моё перепуганные лицо, не растерялся, и прикрывая меня собой, быстро завёл в палату Гьяси.
- Что стряслось?
- Люди заметили пропажу продовольствия!
Доктор напрягся.
- И что?
- Идут к амбарам с проверкой! Кстати, а вы из одного брали?
- Да… - и без отлагательств, - Тебя надо спрятать, больнице, вряд ли кто-то догадается, что ты здесь, ведь никто не знает о нашей дружбе…
Меня лихорадило. «Анхер, естественно, в первую очередь свалит все на меня, а люди его поддержат. Он давно ждёт удобного повода убрать надоедливого соперника с дороги. С дороги к власти. Абсолютной власти, и даже не понимает, какую ношу на себя в взваливает. Ведь грядут перемены, а как сказал один древнекитайский мыслитель – «Не дай вам Бог, жить в эпоху перемен!» - от себя лишь могу добавить – «и при этом, править народом!»
Проследовали в палату, здесь сокрыты Гьяси и его сын. Доктор посмотрел на меня пристально, прищурился, оценил мой бледный вид и спросил:
- Боишься? - я кивнул. – Скажи, в тот день, когда Гьяси чуть не загрыз тебя, почему ты остался невредим?
- Не знаю,… не могу сказать…
Разговор прервал шум с улицы, доктор вышел, закрыл нас на замок, и в этот день мы больше не видели его. В течении недели, доктор приходил только по ночам, и то, лишь для того, чтобы принести нам еды и воды. О том чтобы продолжить перебрасывать наверх продовольствие, можно было забыть. Я, Гьяси и его сын, сидели всё время в напряжении и неизвестности, и когда входил доктор, накидывались на него с расспросами, но он лишь отмахивался и шептал:
- Тише, тише, не кричите! Потом объясню… У нас революция, или вроде того, по крайней мере, так говорит твоя… Ладно, я обещал молчать! - он уходит, мы переглядываемся, в страшных догадках терзая свои мысли.
Ещё через неделю, забрали Гьяси с ребёнком. Пришел доктор, и сказал что переводит их в другое место, в другую палату, и не объясняя ничего ушёл, уводя моих перепуганных соседей и закрывая плотно дверь на засов. Я остался один. Медленно, мучительно медленно, потекло время. Минута, проведенная в одиночестве, приравнивалось часу, час к суткам. Здесь не было окон, и я пребывал словно вакууме.
Я не знал, сколько времени, день сейчас или ночь и что происходит снаружи. Мучимый скукой, страхом, отчаяньем, только и мог, что вышагивать из угла в угол, и ждать сам не зная чего. Так, в бесполезных метаниях, без связей с внешним миром и прибывая в тоскливом мраке неведенья, я провел, как мне казалось, несколько суток, на деле же прошло всего около десяти часов. Я лег, но мне не спалось, обед стоял нетронутый, не было аппетита, да я и не мог вспомнить, когда ел в последний раз. Закрыл глаза, спать хотелось, но внутренние чувство тревоги, беспокойства, не давали сомкнуть глаз. Я таращился в потолок, заложив руки за голову, и самой мрачные картины рисовало мое воображение.
Ссылка на начало романа: