Публикуется с разрешения автора.
Я положил трубку на рычаг и опустился на стул, но тут же вскочил от омерзительного ощущения мокроты в штанах и покосился на диван. Его черная кожа лоснилась в свете люминесцентной лампы, с валика свисал рукав шинели, которую я предусмотрительно положил под голову. «Диван, как диван, и в щели под ним не поместилась бы моя сновидческая развратница», – заключил я и, брезгливо переступая расставленными ногами, подошел к своему шкафчику за полотенцем. Когда я приоткрыл дверцу, из шкафчика выскочила мышь, и я подумал, что в этом бумажном царстве следовало бы держать не взвод охраны, а пару дюжин кошек, что обошлось бы дешевле для государственного бюджета и надежнее для сохранности государственного архива. Бросив скомканное полотенце в угол, я вернулся к дивану и с отвращением опустился на него, иронически соболезнуя самому себе. Давно не имел бабу, вот и снится сексуальная чертовщина. Впрочем, духота здесь неимоверна – в этой исторической затхлости бумажного прошлого немудрено увидеть и бога, совокупляющегося с чертом. Однако какого черта я сижу – ведь и впрямь пора идти в обход. Что скажет капитан, если, преодолев лень, заявится сюда и обнаружит нерадивость своего нового подчиненного. Да то и скажет, переходя на «вы», чтобы подчеркнуть официальность момента: «Так, так, товарищ Евдокимов... Вот как вы осуществляете проявление государственной бдительности – занимаетесь ананизьмом, вместо того чтобы осуществлять чуткость к врагам, потому как здесь стратегическое значение. Завтра же подаю рапорт о вашем аресте». При мысли об этом набитом дураке, рядящемся в интеллигентскую бахрому, у меня сразу же прибавилось рвения и я, терзаемый угрызениями добросовестности, вскочил на ноги, но тут же вновь опустился, досадуя на неприятную сырость в паху. «Хрен с ним, с обходом, – злясь неизвестно на что и почему, подумал я, протягивая ноги, – сначала обсохну. Да и, собственно, что может случиться с этими картонными ящиками сомнительных по форме и преступных по сути пыльных документов, хранимых за бронированными дверьми в боксах без окон вместе с остроглазыми комитетчиками. Никому не дано права стряхнуть с их пожелтевших страниц пыль и заглянуть фактам истории в глаза, кроме, может быть, подозрительного вида академикам, предъявляющим свои спецпропуска из-под прикрывающих их корочки ладоней. Этим закавыченным академикам не глаза прошедшей истории нужны, – продолжал размышлять я, проверяя засунутой под ремень рукой, не просохли ли ляжки, – а пыль, чтобы запудрить глаза истории настоящей. Словом, нечего бы туда и ходить за ненадобностью. Стояли они там нетронутые и будут стоять до тех пор, пока будущая история не поместит их в назидание потомкам в Открытый Архив закрытых государственных архивов, предварительно продув смрадные коридоры мощными вентиляционными установками». И я представил те длинные коридоры с тусклым дежурным освещением и сумрачные их повороты, за которыми воображаются поджидающие меня настороженные мрачные фигуры. Они чутко определяют мое приближение по сокращающейся дистанции гулких шагов, вот уже прямо мне в ухо упирается ствол пистолета, и я, расслабленно лежащий на ведомственном диване, уже слышу свой душераздирающий крик, слышу его за секунду до того, как пуля пронзит мою барабанную перепонку, вонзится в мозг и парализует своей семиграммовой долькой напрасно подаренную мне матерью жизнь, руководствуясь лишь правом взбесившейся разбойничьей силы, направляющей ее. Живое воображение собственной фигуры, в оцепенении страха продвигающейся по туннелю коридора, за железобетонными стенами которого штабелями свалены ужасы, возбудило в моей душе такой протест, что я взбунтовался и решил было никуда не идти, отделавшись формальным звонком дежурному. В конце концов, к докладу, который я состряпаю ему из выдуманных слов сейчас, я не смог бы добавить ничего реального, соверши я этот проклятый обход на самом деле. Однако обратившись мысленно к уставу и пробежав возникшие перед глазами набранные полужирным шрифтом пункты, предупреждающие категоричностью восклицательных знаков об ответственности, я подвижнически подхватил себя с дивана и, переместив кобуру на задницу, направился к двери. «В конце концов, – окончательно решил я дилемму «идти – не идти», обратившись к ней с другой стороны, – служба есть служба, недаром мне платят больше чем профессору и токарю, вместе взятым».
Я отодвинул заслонку глазка на двери и, перевернув фуражку козырьком назад, заглянул в него. Ни хрена не было видно, кроме убегавших в сужающуюся пустоту тусклых плафонов, только подчеркивающих непрозрачность перспективы. «Жуть!» – констатировал я и, перекрестившись, отодвинул плечом железный засов. Дверь открылась с таким скрежетом, что я невольно схватился за сердце, но, наткнувшись на партийный билет в кармане, чертыхнулся, успокоенный тем, что еще могу соображать, отличая божье от кесарева. С порога видно было лучше, хотя все так же безрадостно. Я всмотрелся, и мне показалось, что там, вдали, пляшут, выступая из мрака, какие-то тени. «Что за чертовщина?! Какие еще тут могут быть тени?» – недоумевал я и, озверев, бросился вперед, громыхая сапогами по рифленному железу настила. По мере моего бега коридор расширялся и становилось светлее. «Где-то тут должен располагаться Архив Советской Армии», – вспомнил я и выбежал на улицу, которая привела меня на длинный мост, точнее, высокую эстакаду, потому что внизу блестела не вода, а асфальт. Вся ее широкая проезжая часть была запружена снующими в разных направлениях людьми. Они что-то кричали, но из-за общего гвалта ничего разобрать было нельзя. Потом раздался призывный клич, и часть людей стала бросаться вниз. Оставшиеся подбегали к перилам и, глядя на распростертые тела, судили: «Разбился – не разбился?». Между тем все тот же зычный голос продолжал убеждать кидаться вниз, убедительно обосновывая эту необходимость тем, что не кидаться нельзя. Ко мне подбежал агент и, ухватив за отворот кителя, заорал в лицо: «Кидайся, гад, а то зубы наизнанку выверну!» – но, разглядев знаки различия на мне, ринулся к следующей жертве. «Странный обход, – подумал я. – Собственно, от кого из них я должен оберегать архив? Тут впору самому бы уберечься». Трезво оценив обстановку, я не стал испытывать судьбу, предлагавшую мало шансов в игре на двухпозиционной рулетке «разбиться – не разбиться», и повернул назад с намерением унести отсюда ноги как можно скорее. Однако ноги отказывались бежать. Я устремил туловище вперед, я шатунами рук распарывал воздух, я мчал себя, как вихрь, ощущая спиной протянутые руки, пытавшиеся меня схватить, я устранялся этих рук, виляя туловищем и еще больше пригибая его к земле, чтобы казаться меньше, чтобы не за что было ухватиться и чтобы являть собой меньшее сопротивление встречному потоку воздуха; я должен был уже лететь стрелой, запущенной по ветру, но тщетно – ноги оставались на месте. «Вам не туда, – похлопал меня по плечу агент. – Архив народного хозяйства там», – и он развернул мое тело в противоположную сторону. «Ноги!» – крикнул я, но он пнул меня в спину и, подчинив инерции кулака, устремил во тьму, в которой растворился горбатый горизонт эстакады. «Кинь мне ноги!» – заорал я, оглядываясь на свои ноги, сиротливо оставшиеся стоять на середине проезжей части. Агент подошел к ногам, поднял их за лямки голенищ и небрежно швырнул вниз. Я бы предпочел жить с вывернутыми наизнанку зубами, это удобнее, чем без ног, поэтому сделал попытку свернуть с прямого пути, чтобы каким-то образом спуститься с эстакады и найти среди раздробленных тел свои ноги, но не смог преодолеть бешеную инерцию и уклониться от заданной траектории. Кромешная темень со свистом ускользала за уши, и набегавшие новые порции мрака убирались туда же, так что ничего нельзя было разобрать, и я подумал об электромонтере, которому следовало бы задать перцу за то, что вовремя не меняет лампочки в плафонах дежурного освещения. Однако не успел я до конца додумать мысль о бесхозяйственности электрика, как впереди замаячил свет. Это могло означать, что я приближаюсь к Архиву народного хозяйства. Свет становился ярче, и справа от себя я увидел аккуратный беленький домик, окруженный палисадником. Из палисадника вышла девочка со щенком Пушком, ласково улыбнулась и сказала: «Иди сюда!» – но я не был уверен, ко мне она обратилась или к щенку, и не смог удостовериться, надеясь на первое, потому что не успел и рта раскрыть, как домик с палисадником, Пушок и девочка остались уже позади, в то время как я, хотя и на убывающей скорости, продолжал нестись навстречу свету, который по мере приближения превращался в непереносимое сияние, бьющее в глаза запредельными люменами, и я опять подумал об этом идиоте электрике, который вместо того чтобы равномерно распределять лампочки вдоль коридора, устанавливает прожекторы и более того, скотина, направляет их прямо в глаза. Тем временем свет стал настолько ярок, что я уже ничего не видел и погружался в него, словно во тьму. «Не налететь бы на что-нибудь», – подумал я и, почти останавливаясь, предусмотрительно протянул руки перед собой, но тут же сообразил, что совершил роковую ошибку и уже не успею ее исправить. И я не успел отдернуть руки – впереди лязгнули зубы. «Пушок», – понял я, окончательно останавливаясь, и поднял руки к глазам, но больше угадал, чем увидел культи рук без кистей. Перед слепыми моими глазами громко чавкала пасть голодной собаки. «Пошла вон!» – на всякий случай прикрикнул я. Она, икнув, заскулила и принялась тереться о мои штаны. Я обхватил ее тощее туловище моими культяпками и вцепился зубами в шерсть. Собака поскребла задними ногами, выгребая комья земли, и стремительно окунулась в сияющую пустоту. «Куда?!» – прохрипел я сквозь зубы, боясь отпустить ее шерсть. «Кхе-гбэ», – прокашляла собака, не выпуская куриные косточки моих кистей. «В Архив КГБ», – догадался я, и мне еще больше захотелось вернуться назад. «Назад!» – заорал я, на мгновенье отпустив шерсть. «Гр-р-р!» – ответила собака, и я не стал настаивать. Не все ли мне теперь равно, была бы голова цела – последнее мое достояние, – пусть за меня думает собака. И я перестал роптать, отдавшись воле животного. Собака бешеными скачками вырвалась из светозарной местности и, перепрыгивая по несколько ступенек, спустила меня в обширный подвал. Посередине подвала возвышалось сооружение – то ли сцена, то ли эшафот, – мягко подсвечиваемое нижней рампой. По углам эшафота стояли четыре длинные фигуры, обтянутые черным трико, с кнутами в руках, направленными в центр эшафота, где на стуле сидел человек, которому другой давил ручными часами на левый глаз. Но у того на лице даже мускул не дрогнул. Палач явно вышел из себя и ребром часов вырвал глазное яблоко из глазницы. Видно было напряжение на лице страдающего. Тогда палач надавил на другой глаз, однако и перед угрозой полного ослепления человек стоически молчал. Когда его лишили и этого глаза, он, пошатываясь, поднялся и, щупая вытянутыми руками воздух, спустился со сцены в толпу, окружавшую эшафот. «Меня, меня!» – раздался из толпы нетерпеливый голос.
Продолжение следует...