Выход первого тома «Мертвых душ» Николая Гоголя в 1842 году вызвал бурную полемику современников, расколол общество на поклонников и противников поэмы. «…Говоря о "Мертвых душах" — можно вдоволь наговориться о России…» — это суждение Петра Вяземского объясняло главную причину споров и определяло особое место книги в истории русской литературы.
В год 180-летия с первой публикации «Мертвых душ» рассказываем подробнее, как на пьесу отреагировали современники и какие «погрешности» в ней нашли.
Первый том увидел свет в конце мая 1842 года. Книга разошлась с удивившей всех, в том числе автора, скоростью. Ее коммерческий успех свидетельствовал о большом интересе читательской аудитории, что, однако, вовсе не означало единодушного одобрения. «Давно не бывало у нас такого движения, какое теперь по случаю "Мертвых душ", — сообщал Гоголю через несколько месяцев после выхода книги в свет старший сын Аксаковых Константин. — Ни один решительно человек не остался равнодушным; книга всех тронула, всех подняла, и всякий говорит свое мнение. Хвала и брань раздаются со всех сторон, и того и другого много; но зато полное отсутствие равнодушия. <...> Без этой книги и предполагать нельзя бы было такого различия мнений, которое вышло теперь на свет».
В отзывах гоголевских современников нередко сквозила растерянность перед противоречивыми чувствами, вызываемыми книгой. Однокашник Гоголя Н.Я. Прокопович, откликаясь на его просьбы передавать читательские мнения, оставил такую зарисовку: «Один офицер... говорил мне, что "Мертвые души" удивительнейшее сочинение, хотя гадость ужасная. <...> Между восторгом и ожесточенною ненавистью к "Мертвым душам" середины решительно нет...»
Печатные отклики на поэму вполне отразили многообразие читательских реакций. Одной из первых выход книги анонсировала газета «Северная пчела», редактировавшаяся литераторами Ф. В. Булгариным и Н.И. Гречем: «Вот вышла в свет поэма г. Гоголя: "Похождения Чичикова, или Мертвые души". В "Северной пчеле" будет помещен разбор этого классического сочинения, и доказано математически, что ни в одном русском сочинении нет столько безвкусия, грязных картин и доказательств совершенного незнания русского языка, как в этой поэме, равной по слогу "Риму" (статья того же автора в "Москвитянине") и беспримерной по отсутствию всех литературных приличий. Почтенного автора до того убаюкали похвалами приятели, что он пресерьезно возглашает: на меня смотрит вся Россия, от меня ждет Россия и т. п. Дождалась!»
Несколько позднее обещанный разбор действительно появился; он был написан Гречем и содержал жесткую критику — многочисленные упреки в безвкусице, дурном тоне, «варварских» языке и слоге. Обвинения такого рода затем были повторены и в других рецензиях, причем исходили от литераторов «успешных», вроде О. И. Сенковского, или обладавших влиянием на широкую читательскую аудиторию, как Н. А. Полевой. Наряду с раздражением в них чувствовалось какое-то недоумение: слишком трудно было согласовать собственное, безоговорочно негативное, впечатление с утверждающейся литературной репутацией Гоголя как «главы поэтов» (поэтому и возникала версия, что Гоголя «захвалили приятели»).
Непримиримость критиков в основном была вызвана двумя родами «погрешностей»: в языковом и стилистическом планах и в отношении жанрового канона. С точки зрения нормативных представлений о языке художественной литературы стиль Гоголя действительно казался вопиющим нарушением законов «изящной словесности», ведь он не только опирался на языковые пласты, остававшиеся за ее пределами (просторечную свободу разговорной речи, красочность украинизмов и диалектизмов, меткость фольклорного слова и многое другое), но и соединял их с контрастными явлениями — торжественным высокопарением церковноучительного слова и литературной риторики.
Пожалуй, впервые в русской литературе так явно утверждался иной, не нормативный, подход к слову и слогу — они приобретали черты неправильной, но живой индивидуальности, становились, как отмечал в первом из своих критических разборов «Мертвых душ» К. С. Аксаков, «частью создания», то есть произведения как органического целого.
Что же касается жанровых канонов, то и здесь Гоголь резко перестраивал существующие представления. Критики терялись в догадках: если «специализация» Гоголя — карикатура, то как согласовать это с желанием «философствовать и поучать» читателя, утверждать свою собственную теорию искусства и патетически «разливаться в восторгах» (особенно в так называемых лирических отступлениях)? Не случайно никто из гоголевских оппонентов не принял всерьез авторского жанрового обозначения «Мертвых душ» как поэмы.
«Его участок — добродушная шутка, малороссийский жарт», — доказывал Н.Полевой, не сомневаясь, что автор назвал произведение поэмой... в шутку. Но и признать «Мертвые души» полноправным романом критики Гоголя не могли. «...Он хотел написать карикатуру и внести в нее все смешное, что только успел заметить в свете, — толковал намерения Гоголя Греч. — Но не все, что случается или говорится, годно для романа, для поэзии, не все то может интересовать и быть приятным в книге, что заставляет нас улыбнуться на улице или на извозчичьем дворе».
В сознании критиков «Мертвые души» выходили за пределы не только серьезных жанров, но и вообще сферы художественных явлений, потому что нарушали некие неотменимые принципы изображения действительности. «В жизни мы видим беспрерывную борьбу добра со злом. Это закон земной жизни человечества. Сатира обличает или осмеивает зло. Поэма, в формах поэтических, а роман, в форме действительности, должны изображать по возможности жизнь вполне, а не одну ее сторону. <...> Для всякой картины необходимы свет и тень; необходимо разнообразие цветов», — рассуждал в своей рецензии романист К.П. Масальский. Но в гоголевской поэме, казалось, законы правдоподобия были нарушены: «Все лица автора, начиная с героя, или плуты, или дураки, или подлецы, или невежды и ничтожные люди». «Это какой-то особый мир негодяев, который никогда не существовал и не мог существовать», — вторил Греч.
<...>
На фоне беллетристики тех же Греча, Булгарина, Масальского гоголевский художественный мир обнаруживал сложность своего устройства. Одним из первых это чутко уловил В. Г. Белинский, указавший на причины затруднений в интерпретации «Мертвых душ»: «Гоголь первый взглянул смело и прямо на русскую действительность, и если к этому присовокупить его глубокий юмор, его бесконечную иронию, то ясно будет, почему ему еще долго не быть понятным и что обществу легче полюбить его, чем понять...»
Итак, прямой взгляд на русскую действительность оказался осложнен у Гоголя субъективным началом — юмором и иронией. В каком же соотношении предстали в поэме объективное и субъективное? Белинский подробно рассмотрел этот вопрос, доказывая возможность органичного сочетания этих начал. По его мнению, в «Мертвых душах» впервые проявилась особая авторская субъективность: не та, «которая, по своей ограниченности и односторонности, искажает объективную действительность изображаемых поэтом предметов», а глубокая, всеобъемлющая и гуманная субъективность, «которая не допускает его с апатическим равнодушием быть чуждым миру, им рисуемому, но заставляет его проводить через свою душу живу явления внешнего мира, а через то и в них вдыхать душу живу...».
Таким образом, проблема ставилась Белинским шире, не замыкаясь вопросом о соответствии или несоответствии гоголевских образов законам правдоподобия. Речь шла об утверждаемой Гоголем особой активности авторского сознания, стремящегося сочетать в эстетической деятельности познание и оценку реальности с преобразующим воздействием на нее. По сути, это влекло за собой «коперниковский переворот» в литературе — пересмотр представлений об отношении литературного произведения к действительности.
Источник: статья Светланы Шведовой «"Мертвые души" в творческом самосознании Н. В. Гоголя».
Если вам понравился материал, оцените его в комментариях или поставьте лайк. Еще больше интересного о книгах, литературе, культуре вы сможете узнать, подписавшись на наш канал.