«Я ищу. Я делаю из себя человека.»
Иосиф Бродский
- Эй, вы, там, вы можете мне помочь?
Вопль – это был мой вопль – бьётся о стены. Меня никто не слышит, конечно не слышит. И, разумеется, не должен. А я всё-таки говорю.
- Эй, вы, там, помогите мне? Поможете?
И снова:
- Ну же, помогите!
А я знаю, что никто не поможет. Потому что никто и не услышит. Им, в общем-то, не положено меня слышать – ведь не даром мой голос заперт в этой черепной коробке? Даром или нет, но точно не для того, чтобы меня слышали, не для того, чтобы голос вырывался наружу.
Слабый свет, думается мне, поступает из окна. Но я не уверен - я очень плохо вижу. Мои глаза не для того, чтобы видеть, перед ними всегда только пятна – светлые и тёмные. Или пустота. Иногда. Пустота мне не нравится – она не светлая, не тёмная, и она очень мешает угадывать окружающее. А я люблю угадывать, конечно мало что остаётся ещё, и всё-таки мне это нравится.
Свет становится ярче. Я не вижу, но чувствую рядом привычную тёплую женщину-санитарку. Она пахнет мочой и медикаментами, но меня устраивает. К тому же, возможно, это и моя моча тоже. Вероятно, она только что одёрнула штору – поэтому свет и стал ярче.
Я бы хотел с ней побеседовать, я бы многое за это отдал. Думаю, с ней было бы интересно говорить. Я знаю, как говорить, но я этого не умею. Я никогда не говорил. Знать и уметь – разные вещи. О, я даже пытался, правда пытался. Я старался промычать слова, я был очень усерден в этом стремлении, но ничего не получилось. Не смог. Я более чем уверен, что голос у меня всё-таки есть. Я чувствую, что голос просто пришит к горловине невидимыми нитями, и ничто не способно их разорвать или перерезать. Из-за пришитого голоса в глотке всегда стоит неприятный навязчивый комок, временами, если долго о нём думать и концентрироваться на нём, он начинает придушивать.
Так было всегда, сколько бы лет я не прожил. С самого начала так было - так с чего бы этому измениться? Не с чего этому меняться.
Я слышу, как тёплая санитарка шаркает по палате, как она шуршит чем-то по полу. Наверное, она подметает. Я бы многое отдал, чтобы просто спросить у неё об этом. Даже за коротенький бытовушный диалог, один из таких, какие люди ведут каждый день и не задумываются, как многое им подвластно. Они просто спрашивают который час – но какой же это величайший дар, Господи, как много дорог это открывает, какой силой над самим собой наделяет…
Иногда я представляю себе диалоги, которые мог бы вести с окружающими. Я проигрываю их в голове, говорю сам с собой, изображаю голоса, которые слышу, и иногда у меня даже неплохо выходит. Иногда я даже могу на секунду забыть, что не говорю. И это лучшие секунды моей жизни.
- Мария, - сказал бы я тёплой санитарке, - как сегодня погода?
- Сегодня ясно, Андрей, - ответила бы она своим тёплым хриплым голосом. Таким голосом, каким говорит только мать с сыном, и то – крайне редко.
И она бы спросила у меня что-нибудь. Например:
- Как себя чувствуешь?
И я бы непременно ответил:
- Уже лучше, иду на поправку.
И она бы заботливо провела рукой по моей спине, поправила бы плед на моих коленях. А я бы благодарно кивнул. Если бы только я мог говорить, если бы только я мог пошевелиться.
Пока Мария, ничего не подозревая о нашем диалоге, подметает пол, я продолжаю сценку. Она не знает, что говорит со мной, а я тем временем уже столько знаю о ней. Например, Мария. Её имя. Я никогда не слышал, чтобы её называли иначе как «сестра», но в моей голове она назвала мне своё имя. Мы о многом говорили там, она рассказывала мне о своей дочери, об умершем муже, иногда жаловалась на зарплату.
И я продолжаю диалог:
- Мария, вы не могли бы остаться? Я хотел бы поговорить с вами, мне одиноко, я хочу, чтобы вы мне помогли.
И она расплылась бы в радушной улыбке, придвинула бы стул к моему креслу, села бы на него, и мы бы болтали. Я никогда ничего не видел, и улыбка, какой я себе её представляю, должна быть похожа на тёплый летний вечер, пахнущий скошенной травой.
Мария должно быть выглядит как ангел. Я думаю, она похожа на рассеянный тёплый свет, я думаю, у неё светлые волосы и тёмные глаза. Я существую в мире теней и полутонов и могу различать тёплые и холодные цвета, могу представить себе черноту. Она не совсем такая, какой её описывают люди. Чернота перед моими глазами, когда отсутствуют источники света, то и дело искрится. Появляются маленькие светло-тёплые точки, они движутся, собираются воедино и распадаются. Если верить описаниям других людей (а больше мне верить и нечему) – это похоже на космос. Только в космосе, насколько мне известно, цвета у звёздных точек отличаются, а у меня они всегда светлые и тёплые.
Я очень быстро научился думать, потому что родители всегда со мной говорили. У них были странные хриплые голоса, и странная интонация, но мне было достаточно и их разговоров, чтобы научиться мыслить. Наверное, я мыслю иначе, чем люди зрячие, но всё-таки мыслю. Я не могу двигаться, я не могу говорить, я не в состоянии видеть. Я похож на кассетную плёнку – я «запишу» всё, что услышу вокруг себя, но никогда не смогу узнать именно ту информацию, которую захочу – у меня нет обратной связи с внешним миром.
Тем временем санитарка кажется коснулась меня. Запах мочи и медикаментов стал ярче, явственнее, я чувствую её дыхание прямо у своего лица. Будто откуда-то издалека я чувствую её руку на моей ноге. Она поправляет плед?
- Тяжело тебе приходится, - вздыхает она, и я очень хочу ей ответить. И я отвечаю – в своей голове.
- Без вас было бы в разы тяжелее. Поговорите со мной… - говорю я. Но отвечает Мария. Мария – это совсем не эта женщина, которая только что поправила плед и обратилась ко мне, Марии не существует. Но я хотел бы, чтобы это была она.
Я бесполезен. Мысли лезут в голову, и я не могу от них избавиться. Я не принадлежу себе – это ужасно, но куда страшнее то, что я не принадлежу людям. Я ничего не могу им дать взамен той помощи, которую они мне оказывают. С другой стороны, если бы в один момент они отключили бы меня от всех аппаратов жизнеобеспечения, это не расстроило бы меня. Я не хочу умирать, но я и не против смерти. Как по мне, смерть мало чем отличается от моего состояния сейчас. И сомневаюсь, что для меня что-то изменится. Я перестану думать? Так это только плюс…
Когда-то давно в разговоре с моей матерью врач сказал, что в детстве я мог видеть и даже различал цвета и предметы. Но я этого не помню – хоть убейте, не помню. Сколько раз я пытался обратиться к этим воспоминаниям, чтобы лучше понять мир, в котором существую, сколько раз я пытался выловить из памяти хотя бы несколько оттенков, но всё тщетно. Я был слишком мал, чтобы что-то запомнить.
Мария улыбается и тянет ко мне руку, она гладит меня по голове и приговаривает, что обязательно поможет. Она говорит, что меня скоро вылечат и я смогу уйти отсюда сам… Но Мария врёт. А настоящая санитарка тем временем уже ушла из комнаты. Я расслышал, как хлопнула тяжёлая дверь.
Мария давно перестала быть просто плодом фантазии. Иногда она приходит тогда, когда я её не звал, иногда говорит вещи, которые я в её уста не вкладывал, иногда она даже поёт. Она ведь знает, что я не переношу музыку, зачем она это делает? Она ведь знает, что её не существует, так почему я не могу контролировать даже её?
Или не знает?
Мне бывает страшно, но это не потому, что я боюсь за свою жизнь. Каждый вечер, после ухода тёплой санитарки, мне становится холодно и страшно. Я остаюсь один и проваливаюсь в сон…
Мои сны – ещё хуже моей реальности. Они беспощадны и жестоки, в них я слышу разные голоса, и все они как один твердят, что я бесполезен. Они жаждут моей смерти. Они говорят голосами моей матери, моего отца, голосами докторов и санитарок, они кричат случайными прохожими и всё о том, насколько я – б-е-с-с-м-ы-с-л-е-н-н-е-н. Иногда я только поэтому могу отличить сон от реальности: в реальности никто и никогда не скажет мне правды.
Я очень хотел бы быть чьим-нибудь пусть небольшим и малозаметным, пусть таким, о котором вскоре забудут, а всё-таки смыслом. Но мне некому об этом рассказать.
На самом деле, здесь все очень добры ко мне – они говорят со мной, хотя могли бы этого не делать. Недавно в моей жизни появилась девушка, которая представилась Анной, раз в три дня она приходит ко мне и читает вслух. Она называет себя моей сестрой, но я знаю, что у меня нет никакой сестры. Думаю, ей просто хочется выговориться кому-то, кто будет слушать, не перебивая, и кто навсегда сохранит её тайны. Она никогда не говорит напрямую о своей боли, она находит подходящие книги, стихи, включает подходящую музыку, и я безошибочно могу определить её состояние. Иногда я даже слышу, как она всхлипывает. Обычно, после этого она сразу уходит – не хочет быть рассекречена даже тем, кому можно безоговорочно доверять, и кто никогда не сможет посмеяться над её болью – даже если захочет.
Но я не хочу. Мне нравится Анна, нравится слушать её выдуманные истории о нашем детстве, нравится её голос – она говорит тихо, медленно и очень глубоким голосом. Иногда она приходит по ночам. Я не знаю, кто её сюда пускает, пока все спят, но она приходит, садится рядом и курит сигареты. Это тоже запрещено, но, похоже, никто не видит. А я не смогу ни о чём рассказать. Я – кассета, которую никто не сможет прослушать. Кассета исключительно для внутреннего пользования.
После того, как появилась Анна, сны стали спокойнее. Мне стало легче думать, легче спать, легче существовать. Я знаю, что она меня использует – но ведь это именно то, чего я так жаждал многие годы. Я благодарен Анне за её эгоизм и бестактность. Я чувствую себя нужным, и я привычно беспробуден только до её прихода. Я жду её каждую секунду, и когда она приходит, во мне что-то начинает шевелиться. Точки, напоминающие звёзды в небе, собираются в одну и после выстраиваются в ряд. Так я представляю себе гармонию – всё на своих местах. Каждая точка там, где должна быть, я там, где должен быть, Анна делает то, для чего я должен быть.
Для чего я хотел бы быть.
Сегодня она пришла ночью. Её голос выдернул меня из неглубокого сна, и я стал слушать. Я говорю с Анной, и я знаю, что она меня не слышит. Она говорит, и она не всегда уверена, что я слышу её и понимаю, но у неё хотя бы есть надежда.
- Я по утрам приходила на берег, - начинает петь она. - И сгребала в охапку цветы.
Этот дом, этот парк, этот скверик…
Для меня всё вокруг – это ты.
Ты отчаянно ждёшь свидания,
Ходишь рядом и что-то поёшь.
И от звуков и чувств сочетания,
Ты ко мне несомненно прильнёшь…
И мы будем с тобою – вечные –
Горевать и грустить об одном.
Ведь одним безобразным вечером
Ты уснул беспощадным сном…
Я вслушиваюсь в каждую ноту её голоса, стараюсь уловить малейшую дрожь, чтобы надолго отпечатать в памяти и потом повторять, когда станет одиноко, когда станет совсем невмоготу. Запах сигареты ударяет в ноздри. Мне нравится этот запах, думаю, мне бы понравилось курить.
- Знаешь, Андрей, - говорит вдруг Анна. – А я всё-таки думаю, что ты меня слышишь, слушаешь. Не может быть, чтоб не слушал. Не может быть, чтоб не понимал… У тебя такой взгляд…такой…
Она замолкает.
- Точный взгляд, - вздыхает она и я слышу скрип табуретки. Она, вероятно, встаёт, и я чувствую тепло её тела – она садится рядом, совсем близко. Кажется, он касается моей руки – я плохо чувствую прикосновения, плохо их различаю…
От Анны всегда пахнет по-разному. В этот раз запах резкий, приятный и смазанный уже приевшимся запахом табака.
Родители не приходят уже много лет, наверное, они уже умерли. Я не знаю, сколько мне лет – мне давно об этом никто не говорил. Они просто не догадываются, что именно я хочу знать, и говорят всякую ересь про показатели на датчиках, про погоду и про последние новости в мире… Иногда они говорят мне какой сегодня день, но всегда забывают уточнить год. До меня всё доходит урывками, но Анна… Иногда она попадает в цель, и говорит то, что я хотел бы узнать о себе. Поэтому последние несколько лет, или десятилетий, Анна – это всё, что я знаю.
- Ты сегодня грустный, - говорит она. – Знаешь, я слышала, как они говорили о тебе…
Анна замолкает. Я знаю – она думает, стоит ли продолжать. Она ждёт реакции, хоть и знает, что её не будет.
- Тебе становится хуже. Они фиксируют какие-то изменения в мозгу… Возможно, ты меня уже не понимаешь, возможно, никогда не понимал, но я всё равно скажу… Спасибо тебе. Если бы не эти… кхм… разговоры… со мной бы приключилось что-то нехорошее.
Я чувствую, как она сжимает мою руку, а потом дёргается и моя рука. Сама собой.
Точки перед глазами разлетаются по сторонам, а потом и вовсе пропадают. Что-то изменилось. Я больше не слышу ни Анну, ни звуков в принципе. Только собственный внутренний голос. Я как будто проваливаюсь в бездну.
- Пришло время сменить плёнку, - говорит Мария из моей головы. У неё тёплый, ласковый голос. Он похож на яркий свет через секунду после пробуждения.
- Ты хорошо справился, ты молодец, - говорит Анна. Но это ненастоящая Анна – это Анна из моей головы. В моей голове она пахнет исключительно привычными сигаретами и больше ничем. Реальности больше не существует. Я не уверен, что я умер – возможно, просто сошёл с ума. Но теперь, когда я навсегда заперт в своей черепной коробке, я рад, что рядом ощущаю два главных запаха в моей жизни: запах мочи и запах сигаретного дыма. Это запах моей семьи. Единственной известной мне семьи.
- Ты спас меня, - говорит Анна.
- Ты больше здесь не нужен, - говорит Мария.
- Я должен был быть, - говорю я. – Я – кассета.
Арент.