Письма К.И. Чуковского к М.Б. Чуковской «Девочка дорогая», «моя вечная», «Муценьки, куценьки, дорогусеньки», «Девуля моя ясная» - так обращался в письмах Чуковский к своей жене. Мария Борисовна (урожденная Мария Арон-Беровна Гольдфельд) старалась создать для Чуковского такую атмосферу, при которой он мог свободно заниматься литературой, невзирая на быт и финансовые затруднения. Публикуем трогательные отрывки писем с 1904 года молодого Чуковского, на тот момент ему было 22 года. весна 1904 Боже мой, девочка дорогая, как бы мне хотелось, чтобы ты знала английский, чтобы ты могла с такой же легкостью, с таким же наслаждением читать эту «Vanity Fair». Через недели полторы я тебе пошлю эту книжку, подготовься к ней, и — если ты до родов прочтешь ее — знание языка тебе обеспечено. Кончила Вольтера? Что твои «птички», Birds? Я посылаю тебе слова к Карлейлю — выучи их раньше, а потом берись за чтение. Я читаю «Дон Жуана» — и прихожу в восторг. Это что-то сверхъестественное. Когда пройдет моя
Письма К.И. Чуковского к М.Б. Чуковской
«Девочка дорогая», «моя вечная», «Муценьки, куценьки, дорогусеньки», «Девуля моя ясная» - так обращался в письмах Чуковский к своей жене. Мария Борисовна (урожденная Мария Арон-Беровна Гольдфельд) старалась создать для Чуковского такую атмосферу, при которой он мог свободно заниматься литературой, невзирая на быт и финансовые затруднения.
Публикуем трогательные отрывки писем с 1904 года молодого Чуковского, на тот момент ему было 22 года.
весна 1904
Боже мой, девочка дорогая, как бы мне хотелось, чтобы ты знала английский, чтобы ты могла с такой же легкостью, с таким же наслаждением читать эту «Vanity Fair». Через недели полторы я тебе пошлю эту книжку, подготовься к ней, и — если ты до родов прочтешь ее — знание языка тебе обеспечено. Кончила Вольтера? Что твои «птички», Birds? Я посылаю тебе слова к Карлейлю — выучи их раньше, а потом берись за чтение. Я читаю «Дон Жуана» — и прихожу в восторг. Это что-то сверхъестественное. Когда пройдет моя тоска, я возьмусь за «Онегина».
лето 1904
…Но страшно хочется поболтать с тобою. Получил от тебя письмо, которое ты написала за день до родов. Спасибо тебе, дорогая. У меня весь гнев на тебя прошел. Я сам порвал то письмо твое. Вчера вечером писал «Онегина». Сегодня всюду ищу одно стихотворение Гейне, переведенное на английский. Божественное. Ну да уж в другой раз. Как ты себя чувствуешь? Если хорошо, то и мне очень хорошо, очень. Верь мне.
Погода здесь душная, дышать нечем, обессилила меня ужасно. Пошел я сегодня в Regent Park, — помнишь, где мы с тобой поссорились, — лег на траву, закрыл глаза и стал представлять тебя; какая у тебя улыбка, какая походка, — и у меня в воображении вечно сплетались Маша-девушка, Маша-жена, Маша-мать. Какая бешеная разница, — и как я безумно люблю всех троих. Но слить эту троицу в один облик я не сумел — мне казалось, будто это три разных человека, которых я знал в разное время. И любил совсем разными любовями. Теперь от тебя три дня нету писем, и я волнуюсь, — совсем другим волнением, чем волновался бы, если б такое случилось прежде. Девочка моя, молодая моя! Мы ведь с тобой до того молоды, что просто смешно.
весна 1905
Нам нужно сняться вместе. А то постареем — и забудем, какими были в молодости. А мы еще молоды, Маша. Будущее у нас впереди. Весною как-то думается о будущем — и мне настойчиво кажется, что оно будет у нас светлое, нежное, любовное… Смотри, разве мы малого достигли: нам обоим и 50 лет нету, а у нас чудный сын, всюду мы побывали, пожили тысячью разнообразных жизней, попеременили тысячу обстановок, у меня, какое бы ни было, а есть некоторое литературное прошлое, есть позади 3 1/2 года работы… Деньги, ты знаешь, они у нас будут, будут непременно, стоит только работать. Будут деньги, чуть только мы переедем в Питер, устроимся здесь — лучше, удобнее, самостоятельнее. Я летом буду читать, заниматься философией, как когда-то20, а то я слишком кинулся в область художественных восприятий.
1905
Друг мой, дорогая моя, — у меня отчего-то так покойно на душе, так ровно, так хочется работать, знать, любить людей, доставить тебе счастье, будто мне сегодня стукнуло 35 лет. Сейчас кончу это письмо, пойду к Слонимским, там Зина Венгерова, — хочу у нее достать «Academy» и «Athenaeum» — два английских журнала, из которых узнаю, какие книги мне выписать из Англии. Да, когда будешь ехать в Питер, захвати побольше моих книг. Возьми «За двадцать лет» Бельтова, если есть «Urbi et orbi» Брюсова, Бальмонта, Swinborne, и эти толстенькие, шиллинговые, знаешь, в красненьких и коричневеньких переплетцах. И кстати: пиши мне на такой адрес: В.О. 13 линия, д. 2. Редакция «Сигналов», К.И. Чуковскому.
февраль 1916
Дорогая. Скоро — через час — Стокгольм. До сих пор мы едем по бесконечной Куоккале, хотя проехали уже четыре Белоострова, где наши паспорта изучались целыми часами. <...>
Мы сделали огромный крюк, проехали всю Швецию сначала на север, потом на юг, к Стокгольму. Англичан пять-шесть семейств, которые сначала держались в стороне, а потом, узнав, что мы едем по приглашению британского правительства, стали очень ласково смотреть в нашу сторону. Есть несколько шотландцев, которые у самого полярного круга ходят при остановках поезда без шапок и водят своих детей гулять с голыми ножками. Я познакомился со многими из них, и один инженер, едущий из Китая, очень безобразный, рябой, сказал мне, что многие англичане дали бы 100.000 рублей, чтоб увидеть то, что мы увидим. Нас ведь будут катать на броненосце, мы будем летать на аэропланах, ездить в подводных лодках и т. д.
До сих пор я не раскаиваюсь, хотя все мои товарищи уже начинают дрожать перед перспективой морского пути. Из Стокгольма мы едем в Христианию. Деткам поцелуй, тебе — что хочешь. Трудно писать: качает. Завтра напишу опять.
Твой Корней