Первое, что я вспоминаю из детства, когда думаю о своей матери — это ее лицо с закрытыми глазами, подставленное лучам солнца. Она обожала солнце, при любой возможности старалась позагорать, даже на обшарпанных детских площадках. Пока я исследовала ржавые горки и железные брусья, она сидела, зажмурившись, в лучах света. Так однажды она не заметила, как ко мне подошел педофил и пытался увести за собой, смотреть котят и кушать конфеты. Я подбежала к ней, вся трясясь мелкой дрожью, а она только открыла глаз, повернула ко мне лицо: “Ну что, нагулялась?”
Я помню ее вечно на кухне, оттуда доносился грохот кастрюлек и посуды, она постоянно что-то готовила нам на завтрак, обед и ужин, хотя готовить не любила. В мою комнату она заходила редко и каждый раз это был праздник – я пыталась удержать ее подольше, показывая новые самодельные наряды кукол или свои рисунки. Помню, один раз она помогала мне причесывать барби, и мы сидели болтали, о прическах и лоскутках, из которых можно накрутить королевские наряды для кукол. Мне так хотелось, чтобы она со мной вот так просто сидела, расчесывала кукол, болтала о ерунде. Чтобы она меня видела. Но обычно она меня не замечала. Были дела, вечные уборки-готовки, было не до меня. И я понимала, что ей со мной скучно. Вечно отсутствующий взгляд, куда-то внутрь себя, не на меня. Но самые нежные руки на свете. И самый красивый образ -- когда коллега нарисовала ее в длинном по силуэту платье, с огромным кулоном-луной до пояса почти и в греческих сандалиях. Безусловно и необсуждаемо -- богиня.
Одевалась она очень стильно. Она любила красивое, но не экстравагантное. Одно из моих главных развлечений было залезть в шкаф и зарываться в ее вещи – пахли они зимним утром и цитрусами, наверное, Кензо. Когда ее не было дома, я наряжалась в ее платья, юбки, туфли, пояса-бабочки и играла во взрослую. Свою же одежду я ненавидела почти всю, мне не нравились «очень модные» малиновые штаны и «очень удобный» джинсовый сарафан. Но больше всего на свете я ненавидела «очень теплые» водолазки, в горловине которых я застревала намертво головой как Винни-Пух в норе Кролика. Мама покупала мне одежду на свой вкус, из того немногого, что было в те времена. Когда я подросла до каблуков и мини-юбок, она мне даже покупала чулки, даже те, что я выбирала на мой тогда дурной взгляд. До сих пор в шкафу лежат черные чулки с красными атласными лентами. В институте один из ботаников всерьез однажды спросил меня «Ты что, проституткой работаешь?»
Мама повеселела, когда наконец отправила меня в сад и вышла на работу. Она пропадала там с утра до вечера, забирал из сада меня папа. Так что я ее почти не видела. Только с утра, когда она второпях бегала по квартире, закидывала мне в тарелку каши и красилась. Утренний туалет занимал у нее вдвое дольше времени чем у нас с папой вместе взятых – тогда были в моде кудри, она тщательно накручивала их каждый день. Выйти из дома без макияжа и укладки было равносильно смерти, так что вставала она раньше меня, а уходила позже. Уже в школьные годы, когда я приходила после уроков, находила следы утренней спешки – то фен на кресле, то вспоротое нутро косметички на столе.
Ее тоску я впитала как говорится, с грудным молоком. Мне тоскливо бывает до сих пор, иногда невпопад, внезапно навалится грусть. Психолог сказал, что это от матери. Она и сама недавно призналась, что часто испытывала необъяснимую меланхолию. Я-то знаю, что это из-за меня. Ей пришлось бросить институт, друзей, студенческую беззаботную жизнь и быть запертой дома, в скучных делах, одной.
Свою тоску я назвала Моррой – она хочет на ручки, ее не замечают, избегают. Ей нужно согреться, поэтому она идет на свет костра, садится на него, но он тухнет. Ничто не может согреть Морру, и поэтому она так одинока. А мне кажется, что если бы ее взяли на ручки, сказали «ты ж моя хорошая», если бы ее перестали избегать, то она бы и согрелась наконец и перестала бы так пугать всех. Мне кажется, у моей мамы тоже внутри живет такая Морра. Может быть ее тоже не замечали, или Морра перебралась от ее мамы, кто знает. В любом случае, на солнце она немного отогревается. А в пасмурные дни мама берет на руки своего пушистого кота. И он ее греет.
