Ночной дождь был им попутчиком. Не видать ни зги, и только монотонное движение старой телеги, которая кренилась в разные стороны, и фырканье промокшей лошади намекало, что тут есть жизнь. Из-за темноты лошадь прижималась к прибрежным кустам, расположенным между рекой и полем, а в поле затеряться проще, не имея ориентиров. Руки приходилось держать вытянутыми навстречу движению, чтобы вовремя успеть отвести сырые ветки, которые так и норовили хлестать по лицу. Лошадь всегда дорогу найдет, и человеку остается только довериться ей в этом.
В телеге сидели двое, муж и жена, и такая поездка им была не в новинку. Михаил, так звали мужчину, ночами возил свою жену Марью по знахаркам и колдунам, молва о ремесле которых вселяла надежду на исцеление. Нынче он был какой-то не такой, молчаливый и угрюмый. Это заметил знахарь, от которого они возвращались. Он отказался от предложенных денег за своё ремесло и вытолкал их на улицу, не обращая внимание на темноту и сильный дождь, который не собирался заканчиваться.
Так, в темноте при дожде они молча возвращались домой. Обычно Михаил расспрашивал жену о дочерях, словно давно их не видел, что было недалеко от истины. У него, вечно занятого в лесу, оставалось совсем немного времени на них, и поэтому в разговорах с женой он старался побольше о них узнать. Она это понимала и не скупилась на слова. Он словно заново узнавал своих дочерей, да и некогда ему было всматриваться, зная по-мужски, что они под присмотром, а его дело работать, чтобы их всех кормить.
Сегодня он подозрительно молчал, она тоже ничего не говорила. Начинало светать, тёмная дождливая ночь стала меняться туманным утром. Дождь прекратился. Туман был плотный, и видимость была не лучше, но глаза уже что-то различали, было привычнее. Местами туман пропадал, и через кусты показывалась река. Марье подумалось, что они сбились с пути. Это место ей было незнакомо. Она хотела об этом сказать мужу, но постеснялась. Он сам скоро поймет и повернёт в другую сторону. Какой-то испуг закрадывался ей в душу, и этот страх и не давал ей заговорить с мужем. Казалось, что если он обернется, то она увидит совсем другого человека, или даже совсем не человека. Страх от таких мыслей сковывал всё тело и начиналась дрожь, которую она пыталась унять, вцепившись руками в свои колени.
Вдруг Михаил остановил лошадь и слез с телеги. Ничего не сказав Марье, он взял хлыст и скрылся в тумане. Только чваканье его сапог в грязи удерживало её от крика. Теперь она по-настоящему испугалась и дрожала всем телом. Уже хотела прыгать на землю и бежать вслед за мужем, но он появился из тумана уже с другой стороны. Он сел и взялся за вожжи, и опять тронулись и вскоре свернули в воду. Наталья на коленях подползла и вцепилась в плечи мужа. «Миша, я не умею плавать», — зачем-то стала умолять его жена. Он с силой оторвал её руки от себя и замахнулся на неё хлыстом. В этот момент лошадь стала.
Их окликнули с берега, и скоро из тумана появился человек в плаще, длинные полы которого утопали в воде. Он молча обошел их со стороны, взял лошадь под уздцы, развернул ее в воде и молча повел по берегу в обратную сторону. Это было так неожиданно, что они словно оцепенели и не могли вымолвить ни слова, послушно доверяясь незнакомцу. Остановившись, он поправил на лошади хомут, подтянул вожжи и подошел к телеге, сказав: «Вот где брод, Михаил, а ты чуть в омут не угодил». Он смотрел на них по-доброму, прищуриваясь, как человек, которому не нужно ответа. «Держись всегда брода», — вывел их из оцепенения спокойный голос незнакомца, указывавшего посохом направление в воду. Они даже не успели его поблагодарить, как он растворился в тумане, так же неожиданно, как и появился.
— Кто это был? — спросила Марья, всматриваясь в сторону, куда исчез странник, совсем забыв о прежнем своем страхе.
— Наверное, лесник, если он меня знает, — ответил задумчивый Михаил, вытирая лицо картузом, словно стирая пелену со своих глаз, — больше мы не станем ездить по ночам, с нас хватит.
Он осторожно снял её с телеги, взял на руки и понес вброд через реку. Лошадь в недоумении вытянула свою морду и, не дождавшись команды, тронулась с места следом за ними.
Этот случай произошел перед самой войной, и всё бы быльём поросло и сгинуло, как в тихом омуте, потому что война не позволяла думать о чем-то, кроме себя. Прошли четыре долгих военных года. Не многим посчастливилось, как Михаилу, вернуться в свой дом и увидеть своих близких. Он выжил и остался жить, может только потому, что за него молилась жена, ежедневно утром и вечером она часами стояла на коленях перед иконами, молила Бога защитить.
Родной брат её Григорий не вернулся, и это сильно терзало её душу. Ведь она так и не помирилась с ним, не успела простить и попросить у него прощения, потому что считала себя перед ним виновной за всё, что между ними случилось.
Тогда, сразу после свадьбы, у Марьи начались припадки, которых никогда раньше не было. Сразу началось отчуждение от семьи из-за страха перед женой брата Григория. Марья чувствовала её приближение, и уже с утра тревожилась и не находила себе места, как птичка, случайно залетевшая в избу и чувствующая западню. Её приходилось ловить и крепко держать, опасаясь за её жизнь. Откуда в таком щуплом теле бралась такая демоническая сила, когда здоровый мужчина с трудом мог с ней справиться.
Вот потому они тогда и ездили по ночам на лошади в надежде избавиться от этой напасти, но ничего не помогало. Михаил стал сильно пить, и теперь уже Марья боялась за мужа, как бы он чего не наделал с собой. Однажды он в пьяном состоянии пришел в дом своего тестя и закатил бучу, сцепившись с Григорием. Хотя он и был моложе его, но силы и ловкости ему было не занимать, и шурину досталось. Можно догадаться, что Михаил шепнул на ухо прижатому к полу шурину, испуг которого теперь передался всему семейству. Михаил был из большой семьи, только родных братьев у него было пять, а сколько ещё двоюродных и троюродных. Григорий был только один мужчина в семье, отец был не в счет, но дело было не в его отношениях с шурином. Дело касалось жены Григория, это за её родом шла дурная молва о колдовстве, и теперь надвигалась угроза расправы. Не редки были случаи поджогов, и против этого не помогали никакие обереги и заклинанья ведьмы. Её просто бы сожгли заживо и дело с концом. Вот чего они испугалась и вот почему Григорий залебезил перед своим шурином.
Скорый на быструю расправу Михаил в душе оставался добрым и отзывчивым, и не в его привычке было враждовать. Этим и воспользовались и заманили его на мировую. Когда они предложили попытаться снять порчу с Марьи, он с наивной радостью согласился и рассказал всё жене. Однако Марья противилась этому, и снова был припадок. Напрасно было начинать уговаривать её, она даже слушать об этом не хотела, а не то, чтобы отдать себя им в руки. Она не согласилась и заподозрила и мужа в сговоре со своей семьёй.
Прошла война. Марья через каждые два года рожала детей. Теперь это были мальчики, и со стороны казалось, что в этой семье всё в порядке, можно только по-доброму позавидовать. Однако тоска по погибшему брату Григорию и чувство вины перед ним сильно терзали её душу, и, как следствие, опять начались приступы. Детей сразу уводили из дома родителей в избу напротив, принадлежавшую деду. Однажды, когда приступ закончился и Марья уже успокоилась, Михаил вдруг попросил выслушать его:
— Марья, я сотни раз хотел повиниться перед тобой, снять этот тяжелый камень со своей души, и только боязнь, что тебе станет еще хуже, сдерживала меня. Но то, как ты убиваешься по смерти своего брата, вынуждает меня всё же сказать тебе правду.
Она насторожилась, отодвинулась от него в угол кровати, устремив на него тревожный взгляд.
—Да, ты в праве меня бояться, – продолжил он, чуть отдышавшись, ему трудно было говорить, —но выслушай меня, ради Христа. Помнишь, перед войной, мы ночью возвращались домой, и повстречался нам лесник?
Она не ответила, но закивала головой.
— Он сказал, что тут не брод, а омут. Так вот, не брод я искал в тумане, а омут, чтобы утопить тебя в нём вместе с лошадью и телегой.
После сказанного он замолчал, и, хотя он сидел на кровати к ней спиной, Марья догадывалась, как трудно ему это произносить, и еще тяжелее ей было это слышать.
— Я говорю тебе чистую правду, — снова начал Михаил, уверенный в том, что она не понимает его.
Сделав усилие над собой, он продолжил:
— Но это будет не полной правдой, если я не скажу о твоём брате Григории. Это он убедил меня, что ты неизлечимо больна и опасна и что от тебя нужно избавиться. Я не перекладываю свою вину на него, но это он рассказал мне об этом омуте на реке у крутого яра и научил, как это совершить. Я виноват перед тобой, но Бог не позволил мне совершить этого, и я благодарю Его за то, что он отвел мою руку через встречу с лесником или кем-то другим, кто нам тогда встретился на реке.
Он опять замолчал, боясь даже взглянуть в её сторону.
Может показаться, что это история выдумана в бредовом мозгу умирающей Марьи, которую она почему-то все же решилась рассказать своей дочери, а не унести с собой в могилу. Ей хотелось разъяснить причину разлада в семье, который произошел из-за неё или через неё. Открыв горькую правду о себе, она ни словом не обмолвилась о судьбе своей матери, а тем более о своей бабушке Прасковье, наверное, это была не последняя её тайна, или другие тайны просто её не касались.
Она умирала тяжело и долго, и наконец, на именины мужа, Бог принял её душу, соединив день ее смерти с его днем рождения. На похороны пришли все её родственники. Не входя в дом, они стояли через дорогу и смотрели на похоронную процессию, отдав тем самым ей дань уважения. Она родила десять детей, и все её очень любили. А она в конце жизни сказала, что боялась всех и даже своих детей. Долго я не мог постичь смысл этого высказывания, но теперь, кажется, мне стало понятно, почему она боялась…