«…Тебя раскаяние кольнёт…» Михаил Лермонтов
— Егор, моё последнее слово: я выйду за тебя замуж при условии, что ты получишь высшее образование, я с дураком жить не буду, — Вера рисковала, заносчиво объявляя своё решение.
Чем она покорила Егора, объяснить невозможно: несуразная фигура с удлинённой талией и широкими бёдрами, однако без неряшливой полноты; острые колени и длинные, кривоватые ноги; узкие плечи; узкое же лицо монголоидного типа; раскосые глаза, тонкие бледные губы… — остаётся загадкой, почему Егор так отчаянно влюбился в Веру и тем более хотел на ней жениться.
Но её голос… Слушая Веру и даже не всегда вникая в смысл её слов, Егор чувствовал себя так уютно и даже блаженно, как бывало в младенчестве на руках у мамы, или в детстве, в деревне у бабушки, лёжа в жёлтом стогу ароматного колкого сена, глядя на бесконечную глубину неба с рваными платочками облаков и слушая невидимого жаворонка…
Вера была непреклонна, и ленивый Егор поступил-таки в технический вуз, вначале учился абы как, лишь бы получить диплом и угодить Вере, а потом втянулся и даже заинтересовался профессией метеоролога.
На третьем курсе сбылась мечта Егора: Вера поверила в него и стала его женой, он
переехал в её двухкомнатную небольшую квартирку, сделали скромный ремонт — и каждый занялся своим делом: Вера преподавала в школе английский язык, а Егор, перейдя на заочный, работал на метеостанции, снимая показатели приборов, выстраивая синусоидальные графики.
Несильно гордясь мужем, Вера понимала, что начинать карьеру с простого научного лаборанта не так уж плохо.
Квартирка была так себе, типичная «хрущёвка» с крошечной кухней, такой же прихожей и совмещёнными удовольствиями, но молодых супругов это не огорчало: Вера выросла здесь, осиротела, росла вместе с тополем, посаженным под окнами ещё её отцом.
Тополь вырос и заслонял солнечный свет. Вера выходила на балкончик, усаживаясь на старый, ещё бабушкин, сундук, и читала. На страницы падали пятна тени от листвы, ветерок оглаживал лицо Веры и затейливо играл листвой.
Осознавая свою непривлекательность, гордячка Вера не доверяла тем, кто решался за ней ухаживать, и так же подозрительно отнеслась к признаниям Егора. Однако несчастье быть некрасивой вовсе не удручало Веру; несколько цинично, но уверенно она считала, что «на каждого продавца найдётся свой покупатель». Она брала умом, начитанностью, слыла красноречивым рассказчиком; хорошо владела своим необыкновенно привлекательным голосом, мягким тембром, при этом
ненавязчиво, но верно жестикулируя, так что иногда ей советовали идти в артистки… ну хотя бы на радио. Или озвучивать фильмы.
Так что Вера даже гордилась собой, была душой компании, не расстраивалась из-за непривлекательной внешности и, обладая сильным характером, легко презирала писаных красавиц-глупышек, нисколько им не завидуя.
Поэтому она допустила слабохарактерного Егора объясниться в любви; ей нравилось, что она может управлять им.
Однако Вера, казалось бы, проницательная, разумная, не знала, по молодости, что люди меняются; она не замечала осторожных мужниных вздохов, его пристального, словно оценивающего взгляда, зреющего упрёка…
Но это случилось гораздо позднее, а тогда, став мужем возлюбленной, Егор был счастлив, не придавая значения тому, что жена не стремилась вести хозяйство традиционно, как её бабушка и мать. Более того, Вере казалось унижением стирать или штопать носки мужа, готовить «что-нибудь вкусненькое», ведь проще сварить сосиски, чем стоять у плиты, тратя на пустяки бесценное время, а воскресные пироги ну уж совсем бесили Веру. К тому же необходимо экономить: молодые супруги ожидали первенца…
Домашние хлопоты отвлекали Веру от главной её страсти — чтения. Егор по всей квартире натыкался на раскрытые книги — на кухонном столе, на тумбочке у настольной лампы, на обеденном столе, на подоконнике, балконе и даже в ванной. Любимейшее занятие Веры — увлечённо читать, поглощая бутерброды со сладким горячим чаем, из-за чего она забывала приготовить ужин голодному мужу:
— Ой, Егор, ты там в холодильнике найди что-нибудь… Ну ты сам.
Но он не находил «там» ни котлет, ни хотя бы колбасы, ни даже пельменей. Вздыхая, но не упрекая любимую, Егор довольствовался после работы ванильными сухарями с чаем.
Егор начал хмуриться… Редко, но бывая у кого-нибудь в гостях, он удивлялся хлебосольству хозяйки, счастливому и сыто-довольному лицу хозяина, начинал понимать, что у них в семье что-то не так…
Он вспоминал свою мать, бабушку, воскресные расстегаи, шипящие на сковороде котлетки, жареную румяную картошку… За столом в компании Егор стеснялся есть, выдавая жадный голод.
Однажды Егор, запоздало придя с работы, застал жену, как всегда, за книгой:
— Верушка, милая, у нас есть дома нормальный ужин? Бутерброды уже надоели.
Она же, вцепившись в книгу, ответила небрежно, не отвлекаясь от чтения:
— А… пришёл… Егор, ты представляешь, какие, оказывается чудаки великие люди! Гюго, например, писал голым! Он велел слуге забирать всю одежду, чтобы не соблазняться выйти из дому! Это чтобы от работы не отвлекаться, вот чудак!
— Вера, при чём тут Гюго? Я есть хочу, понимаешь? Я с работы…
— Да что Гюго! Даже Диккенс был странный, он каждые написанные пятьдесят строчек запивал глотком горячей воды!! Считал их, что ли? Что ты сказал? А… ну посмотри там, в холодильнике… ну что-нибудь.
И снова окуналась в чтение, жадно листая страницы, а Егор, понимая, что в холодильнике наверняка пусто, тяжело вздыхал и надеялся, что рождение ребёнка отвлечёт Веру от книг, она наконец одумается, станет заботливой, в доме появится еда: жареная румяная курочка, свиная отбивная, тонкие блины со сметаной…
Зарплата Егора, приплюсованная к Вериной, давала возможность скромно, но достойно жить, тратя деньги не только на еду, но и на путешествия, до которых Егор был весьма охоч.
Однако они лишь раз путешествовали на теплоходе по Оке, всего лишь пять дней, и Егор начинал ненавидеть книги, потому что даже во время путешествия Вера не расставалась с книгами, на палубе не любовалась проплывающими мимо заливными лугами, лубочными деревеньками, золотыми куполами церквей, утонувших в куще древних тополей, ни холмистыми берегами с розовыми полянками клейкой окской гвоздики.
«Вот родится сын, она опомнится…» — утешал себя Егор.
…Родилась дочь.
И Вере пришлось уделять малютке внимание и время, однако Егор был сражён: даже на прогулке, покачивая коляску, Вера… читала; даже пеленая ребёнка, украдкой взглядывала в книгу и явно была увлечена не нежным материнством, но умными мыслями, крылатыми выражениями мудрецов, сногсшибательными открытиями учёных.
Что-то случилось с Егором: ему опостылел столовский борщ, но не унижался плакаться коллегам, а они не подозревали, что конверт с деньгами, собранными всем отделом в помощь и поддержку молодой семьи, — эти деньги властная Вера тут же распределила в свою пользу: часть — на расходы для ребёнка, часть на необходимые покупки и подавляющую — на книги, которые заполонили небольшую квартирку так, что Верою же было решено построить антресоли для складирования книг, что и исполнил, сжав губы, Егор…
Так шло время. Егор старался не задумываться о будущем, довольствуясь видимым благополучием, но исподволь сравнивал семейную жизнь приятелей, обидно удивляясь чужим заведённым правилам и семейным традициям.
Однажды Егор вслух честно изумился, узнав, что Виталик в м е с т е с женой едут в отпуск, на что тот, приподняв брови, удивился, в свою очередь, иному варианту: они же семья, как же можно разлучаться и проводить время порознь?!
Егор ещё больше замкнулся, ворочался в постели, — тяжёлые мысли одолевали его.
Однако Веру всё устраивало, к тому же она не замечала тревоги мужа, жила в своё удовольствие, и только изредка, когда случались недомолвки, заносчиво напоминала Егору, что он должен быть счастлив тем, что она уступила ему и вышла за него, да ещё родила ему дочь…
Гордясь сама собою, она жила свободно, как вздумается. Несомненно, она любила Леру, которой уже исполнилось три года, но любила дочь не самоотверженно и самоотречённо, не лишая себя любимого занятия.
Частенько Егор, придя с работы, заставал одну и ту же картину: Лерочка в манеже игралась сама по себе с куклами, рисовала в альбоме каляки фломастерами, а Вера, разлегшись на диване, невпопад что-то отвечала дочери, листая страницу за страницей, и только часто заправляла за уши спадающие пряди волос…
По заведённой привычке Егор вручал жене бОльшую часть зарплаты, но потребности семьи увеличились, и Егору пришлось искать подработку, поскольку Вера не собиралась возвращаться в школу учительствовать, к тому же она ожидала рождения второго ребёнка (уж наверняка бы сына! — как мечтал Егор).
Но родилась Юля, довольно хилая девочка, криком изводившая Веру и будившая сестрёнку Леру.
Егор, озабоченный навалившимися проблемами, нехваткой денег, робко попытался угомонить жену в покупке новых книг, призывал Веру больше времени уделять детям, особенно малышке Юле, но возмущённый взгляд жены, едва сдерживаемый гнев и насупленные брови быстро приструнили робкого Егора, в котором назревала буря протеста, незаслуженной обиды.
За годы он уже привык и не мечтал о сытом домашнем ужине; завтракал он наспех в лучшем случае бутербродом с плавленым сыром, кофе ему дозволялось только по воскресеньям, рядок яиц предназначался детям и Вере — кормящей матери.
Егор гнал мысли о том, что он от усталости и разочарования даже не испытывал нежности к собственным дочерям, часто смотрел на Веру как на привидение, пытаясь вспомнить свою страсть к ней и всё больше удивляясь самому себе, своей неопытности и глупости… нет! Ошибке!
Наконец он признался себе, что от прежнего чувства в нём ничего не осталось, только горечь, обида и даже что-то похожее на ненависть…
Он ненавидел книги, заполонившие маленькую квартирку, собиравшие пыль, иногда опасно падающие с антресолей; он шёл с работы домой безрадостно, уныло предугадывая скучный однообразный вечер, детские ссоры и крики, на которые Вера почти не обращала внимания.
— Ой, Егорушка, — мимолётно отрываясь от книги, но всё так же лёжа на диване, пожаловалась Вера, — я не успела постирать Юлькины подгузники, к тому же она, представляешь, разрисовала обои фломастером, я её наказала.
— Как это наказала?! Она же ещё совсем малышка?!
— А вот чтобы знала, что баловство непростительно!
Потрясённый Егор рухнул на стул, потом вскочил и быстро направился в детскую: Юля спала, лежа на спине, раскинув ручки, в манеже — без единой игрушки. Её веки посинели и вздрагивали, так бывает, если ребёнок, наревевшись, спит в полуобмороке…
Егор схватил её, но при виде папы малышка, проснувшись, не только не обрадовалась ему, но даже вздрогнула и снова зашлась не плачем, а хриплым прерывающимся криком. По запаху Егор понял, что ей давно не меняли подгузник…
В ужасе Егор с Юленькой на руках вбежал в комнату, где жена в прежней позе читала, а старшенькая Лера тихо сидела возле дивана с куклой.
— Да ты посмотри, Вера, что ты наделала! У Юлечки истерика!
— Ну успокой её. Как-нибудь.
— Вера… Ты с ума сошла! Она же маленькая совсем! Её нужно ласкать, с ней играть нужно!
— Ну давай как-нибудь, поиграй.
Видимо, «как-нибудь» — излюбленное словечко жены…
И только теперь Егор наконец признался себе, что от любви не осталось ничего. Уже не горечь, не обида, а злость охватила его, он чувствовал омерзение и к жене, и… к самому себе.
Он вдруг сообразил, что давно не замечает времени года, а просто одевается по погоде; он перестал общаться с прежними приятелями, а новых у него не было; он не смотрел телевизор, а книги вызывали у него тошноту… Он живёт по инерции, тупо подчиняясь конкретному обстоятельству.
— Я не могу всё делать сам, Вера! Надо накормить детей, уложить спать и, в конце концов, постирать подгузники.
— Ну ладно, — нехотя уступила Вера, откладывая книгу и поднимаясь с дивана, — только, знаешь, Егорушка, ты постирай сам Юлькины… ну как-нибудь, а то меня тошнит от этого запаха…
Егор удивился: какая мать брезгует своим ребёнком?!
Он молча ушёл в ванную.
Наконец девочки уснули. Стараясь не смотреть на жену, поглощающую булку с вареньем — и, конечно, с книгой, — Егор накинул куртку и вышел на балкон, едва найдя местечко для себя среди наваленного барахла: сундук, какие-то коробки, узлы, детские санки и его лыжи, обвёрнутые старой наволочкой с тесёмками.
Что-то больно ударило его в грудь, какой-то щемящей болью — прямо в душу…
Лёгкий морозец пощипывал уши, Егор, ёжась, кутался в воротник куртки.
Он закурил, облокотившись на перила, разглядывая машинально ещё не угомонившийся город. В чёрных сумерках чернели ветви облысевшего от листвы высоченного тополя, но сквозь них можно разглядеть чужую жизнь в окнах, в доме напротив.
Через незанавешенные шторами окна Егор видел мелькающие силуэты, неслышную суету: кто-то укачивал ребёнка на руках; у кого-то — дружная гулянка по поводу или без; кто-то ссорился, сердито отталкивая спорщика; Егор разглядел через занавеси целующуюся парочку и горько усмехнулся…
Чего он добивался? Чего добился? Сбылась когда-то манящая мечта: Вера таки стала его женой, он таки закончил институт, есть работа, дочери, семья… Но ожидаемого счастья, тепла, уюта и покоя — не было.
Он ошибся. И виноват сам, не разглядев в Вере под влиянием собственной страсти чёрствую, жёсткую натуру, странно-равнодушную не только к нему, но даже к собственным детям.
Егор выкурил на балконе уже вторую сигарету, пытаясь найти хоть какой-то выход, как-то изменить жизнь, но, так ничего и не придумав, вздохнул, в досаде легонько стукнул кулаком по железным перилам — и отдался прежнему течению скучной, однообразной жизни, в которой только улыбка Юли или Леры, их прогулки на санках или летом около пруда давали хоть какую-то радость и тепло. Иногда он всё-таки жалел, что не родился сын — его продолжение, опора в будущем. С пацаном можно было бы «доиграть» собственное мальчишеское детство, не опасаясь осуждения чужих взглядов…
…Егор стал частенько опаздывать на работу, и всё недовольнее становился начальник.
Коллеги за его спиной незлобиво перешёптывались: то у Егора криво выглажены стрелки на брюках, то у него болтается на нитке пуговица на пиджаке, наспех побрит…
Никто не предполагал, что Егор сам ухаживал за собой, да ещё вечерами, захватывая ночь, стирал, варил на утро кашу дочкам, кухарничал, по выходным обегАл магазины, а к вечеру, когда невыносимо хотелось, ничего не делая, завалиться на диван — к телевизору или просто лечь спать, — ему приходилось выслушивать упрёки Веры, что он отстаёт в своём развитии, вообще не читая книг. Егор молча хмурился…
…Шло время. Лере, старшенькой, уже пора в школу, следом и Юлечка. Возникли дополнительные проблемы, требующие бОльших расходов, и Егор хватался за голову…
Вера по-прежнему не желала работать, «пахать» ради стажа. Егор похудел, осунулся, воспринимая семейную жизнь как каторгу, но он уже не винил себя, а всё больше озлоблялся на Веру, которую скрытно ненавидел…
Спасения, казалось, не было.
И ВОТ ОДНАЖДЫ…
За годы семейной жизни Егор редко бывал на рынке, не по карману. Но в воскресный день, изнемогая по жареному мясу, он решительно направился на рынок, к мясному отделу.
Зима выдалась снежная, морозная, надоедливо хрустел снег. Тоскливо-будничное настроение Егора сменилось предвкушением чего-то необычного, нового, доброго — возможно, из-за солнечно-праздничного денёчка и не по сезону голубизны неба.
За стеклянным прилавком краснели огромные кусманы говядины, Егор рассматривал витрину, ища глазами кусок поменьше, и почувствовал на себе слегка насмешливый взгляд продавщицы.
— Ну? Будем брать или на экскурсию пришли?
Егор смутился и полез в кошелёк, прикидывая, сколько можно истратить. И только сейчас сообразил, что если он купит даже небольшой кусок мяса, то может не хватить на другие продукты — для детей.
Он растерялся, понурился…
— Что ж ты так расстраиваешься? Не хватает денег?
Егор взглянул на продавщицу, желая гордо ответить что-нибудь эдакое: «с чего вы взяли», «да нет, просто я…» — а что «просто», не мог придумать.
— Да ладно, всякое бывает, не расстраивайся. Ну в другой раз купишь, бывает, что ж…
Егора впервые утешали, жалели, сочувствовали. Он уставился на продавщицу, слёзы неожиданно увлажнили глаза… Он хотел что-то сказать, но вместо этого всхлипнул, сдерживая накатившуюся волну жалости к самому себе, — прорвались обида, отчаяние, безысходность.
Заметив это, продавщица облокотилась на прилавок, наклонилась к Егору, сочувственно поглаживая его плечо:
— Ну-ну, дружок, слушай сюда, ты чего? Да не расстраивайся ты так, господи… Что ж ты так оголодал-то? Дома, что ль, не кормят? — и осеклась, понимая по злому блеску глаз Егора, что попала, что называется, в точку.
— Тебя как зовут-то? — она вцепилась в куртку Егора. — Меня Рая. Ты вот что, Егор, слушай сюда, на-ко, возьми, — быстрым, ловким движением Рая кинула кусок говядины в пакет, — да ладно, не отнекивайся, бери, отдашь потом… ну когда сможешь, я-то не обеднею, ещё наворую! Ха-ха-ха!
Егор машинально схватил пакет и уставился на рыжеволосую Раю: полноватая фигура, утянутая красной вязаной кофтой, под которой угадывалась большая женская, тяжёлая грудь; грязноватый фартук с нагрудником, перчатки, пропитанные высохшей кровью, — ничего привлекательного, но…
— Я отдам, я заплачУ, я обещаю, — прохрипел Егор и внимательно рассмотрел её лицо: округлое, с ямочками; пухлые губы, крашенные ярко-красной помадой; крупный нос, небольшие карие глазки с длинными загнутыми ресницами, но главное — взгляд Раи, тёплый, добрый, ласковый, какого Егор никогда не видел у Веры.
Рая вздохнула и напутственно подтолкнула его по-простому в грудь:
— Слушай сюда, иди домой-то уж.
И в силу своего лёгкого нрава уже громко, басовито рассмеялась:
— А то гляди, прикормлю — тут у меня и останешься, у прилавка-то, ха-ха-ха…
…Вера, как всегда равнодушно, бросила Егору «Привет!» и, только почуяв непривычный запах мяса, жаренного с луком, даже бросила книгу на диване:
— Это мясо? Жаришь? ЗдОрово, молодец. Позовёшь, когда будет готово.
Ворочая ломти мяса на сковороде, Егор спросил:
— А где девочки?
— Не волнуйся, сами съедим, детям мясо вредно.
— Ну что за глупость, им-то как раз нужнее. Но где всё-таки дети?
— А ты чего дерзишь?
— Я не дерзю… держу…
Вера расхохоталась:
— Эх ты, тетеря необразованная, совсем языка не знаешь, вот если бы ты читал кни…
Вдруг осмелевший Егор вскипел, перебил жену, резко повернувшись к ней лицом:
— Оставь меня в покое! Мне твои книги уже знаешь где!! И мясо я съем сам, один! Я есть хочу, понятно?!
Вера изумлённо приподняла брови, зло сощурилась:
— Это что такое?? Бунт?? Ну и подавись своим мясом, понял!
Это была первая и сразу крупная их ссора.
Неправда, что даже в милых и мирных семьях не бывает ссор, просто один молча уступает, или терпит, или сносит обиды и упрёки. Либо — что редко кому дано — бывает такое согласие в семье, когда ссориться просто невозможно — из-за тепла любви, уважения и доверия.
Так рассуждал Егор, недолго
мучаясь совестью, жадно жуя и глотая жареное мясо прямо со сковороды.
Вскоре из школы вернулись девочки: оказывается, Вера поручила старшей Лере уводить после уроков младшую сестру домой. По дороге из школы девочки часто заигрывались, запоздало возвращались, за что от матери им обеим здорово влетало:
— Я что, должна бегать по всему двору вас искать?? Мне больше делать нечего?
«Нечего», — хмыкнул Егор.
— Марш руки мыть, папа вас покормит! Может быть, даже мясом! — съехидничала Вера.
Заключительная часть:
