Она говорила о любви так, как будто это так же естественно, как сделать вдох.
О любви к людям, закатам, грому и животным. О любви к именам, иностранным языкам и неведомым странам, которые существуют лишь в её воображении. Она была тигром, крадущимся по реке, Аполлоном, сочиняющим песню, Афиной, провозгласившей покой.
Она была настолько живой, что перехватывало дыхание. Не то что я. Цветы в руках моих, конечно, не вяли, но к тому шло. Если она была маяком, то я — пламенем спички, которое трепыхается на ветру. Легче лёгкого сдуть.
Я понимала, что за её плечами своя история. И есть там взлёты, падения, отбитые коленки, нелюбовь — к себе, к другим, к миру. За то, что обидел, отнял всё, не признал, превознёс и научил сиять, несмотря ни на что. Она умела плакать. Но продолжала любить. Завораживала.
Говорила о том, что, если любишь, нужно давать свободу. Не цепляться всеми конечностями и потрохами, а позволять чувствовать кислород. И неважно, любовь ли то к кому-то конкретному или вообще. Если не сможешь позволить окружающей вселенной быть такой, какая она есть — со всеми её перекосами, неправильностями и неправдами, то как ты собираешься позволять быть такой и себе? Быть настоящей, а не придуманной другими идеальной картинкой.
Она была старше меня на десяток лет, но когда гладила очередного кота, прибившегося к её ногам, казалась до невозможного юной. От меня ей не нужно было ничего. Разве что время на поход в кино или занимательную прогулку.
Дружба ли? Не знаю. Мы говорили. Мы слушали. Реальность вокруг переливалась отражениями в каплях дождя, взрывалась стаей семян одуванчика. Шелестела летней зеленью и перьями ловца снов на ветру.
Она говорила о любви, а я на неё смотрела.
И по какой-то причине поверила.
Так научилась
любить.