Погодин Михаил Петрович (01.11.1800- 08.12.1875) - филолог, историк, издатель, профессор, академик, тайный советник. За основу доклада взяты статьи Д. Корсакова из Биографического словаря и Вадима Соколова о М.П. Погодине.
Погодин о Пушкине 11 сентября 1826 г.: «В 4 часа отправился к Веневитинову. …Между прочим приезжает сам Пушкин. Я не опомнился. «Мы с вами давно знакомы, - сказал он мне, - и мне очень приятно утвердить и укрепить наше знакомство нынче». Пробыл минут пять – превертлявый и ничего не обещающий снаружи человек».
1 февраля 1837 г.: «Слух о смерти Пушкина. Не верится». 2 февраля: «Подтвердилось. Читал письмо и плакал. Какое несчастие! Какая потеря!»
Мише Погодину было шесть лет или около того, когда отец его, Пётр Погодин, крепостной графа Ивана Петровича Салтыкова, его «домоправитель», сын крепостного графа Чернышёва, получил себе и домочадцам вольную, скопив за время службы управляющим имения Салтыкова капитал, позволивший открыть сыну двери в гимназию, а затем в университет.
Погодин принадлежит к разряду «русских самородков», являясь носителем природных свойств великорусского племени, разнообразных и противоположных одно другому: ширь натуры соединялась в нём со скопидомством и тонким денежным расчётом, щедрость мирилась со скупостью, «себе на уме» шло об руку с сердечностью, задушевностью т откровенностью, добродушие – с хитростью, грубость нравов и привычек – с деликатностью чувства, неряшливость в обработке научных вопросов – с мелочной педантичностью в детальных и библиографических разысканиях; сознание своих учёных достоинств уживалось у него с преклонением перед сильными мира.
Погодин был религиозен, но религиозность его была также на великорусско-московский лад, приближаясь к «древлему благочестию» и заключаясь в преданности обрядовому ритуалу, который не был одухотворён широким и глубоким пониманием христианства. Столь же типически великорусским являлись у Погодина и политические убеждения. Его нельзя считать ни консерватором, ни реакционером, ни легитимистом, ни националистом – все эти западноевропейские политические определения к нему не подходят: он был сторонником русского политического строя в том виде, как этот строй сложился жизнью, историей и исповедывал триединые начала русской самобытности: православие, самодержавие и народность.
Поэтому он тяготел к единокровным и частью единоверным нам славянским племенам и изучал их зык, быт и историю; Но Погодин не был славянофилом: его ум был ум практический, чисто великорусским, чуждым теоретическим построениям, чем, наоборот, в особенности отличались славянофилы.
Более всего и сего плодотворнее Погодин занимался русской историей, которой посвятил всю многолетнюю свою учёную деятельность.; но в русской истории, как и в жизни, он не был теоретическим мыслителем. Русскую народность Погодин знал и любил, как плоть от плоти своей, кость от костей своих. Он видел в ней остатки старины и увлекался этими остатками: он жил прошлым своей родной страны, инстинктивно служил этому прошлому: вот где следует искать ключ к его поклонению перед русской историей, которая для него являлась миром чудес и исключительных особенностей.
До десятилетнего возраста Погодин обучался дома, и уже в эту раннюю пору жизни в нём стала развиваться страсть к учению; знал он в то время одну лишь русскую грамоту и с жадностью прочитывал «Московские Ведомости», тогдашние журналы: «Вестник Европы» и «Русский Вестник» и переводные романы. С 1810 по 1814 год воспитывался у приятеля отца своего, московского типографщика А.Г. Решетникова; здесь учение пошло систематичнее и успешнее, но в эти четыре года произошло общеисторическое событие, расстроившее, на ряду со всеми обитателями Москвы, всё житье-бытьё семьи Погодина и произведшее на мальчика глубокое впечатление.
Дом отца Погодина погиб в пламени московского пожара, и семья должна бала искать спасения, вместе с другими жителями первопрестольной, в одном из провинциальных городов средней России. Погодины перебрались в Суздаль. С 1814 по 1818 год Погодин обучался в Московской, тогда единственной, губернской гимназии, а с 1818 по 1821 в московском Университете, по словесному отделению, соответствовавшему в то время историко-филологическому факультету.
Погодин в год его поступления в университет стал усердно изучать русскую историю, главным образом, под влиянием появившихся в год его поступления в университет первых восьми томов «Истории Государства Российского» Карамзина и девять лет до того изданного начала русского перевода шлёцеровского «Нестора». Эти два труда имели решающее значение в учёных работах и воззрениях Погодина: он стал убеждённым, но не слепым, поклонником русского историографа и первым, и самым ярым из природных русских историков, последователем исторической критики Шлёцера и его «норманской теории» происхождения Руси.
В Университете на Погодина оказали сильное влияние своими чтениями профессор Мерзляков и Тимковский. Первый поселил в Погодине уважение к русским классическим писателям 18 века и способствовал развитию в его речи, устной и письменной, восторженности и напыщенности; второй, знаток римской литературы, обладавший учёными приёмами филологической критики, - развил в Погодине филологический экзегетизм, впоследствии приложенный им к изучению русских исторических памятников письменности.
По окончании курса в Университете молодой кандидат Погодин был определён преподавателем географии в Московском Благородном пансионе и занимал эту должность до 1825 года, давая вместе с тем частные уроки в семействе князя М.П. Трубецкого и готовясь на магистра русской истории. В 1823 году он сдал этот экзамен, в 1824 году напечатал магистерскую диссертацию «О происхождении Руси», посвятив её Карамзину и защитив её в Москве, в январе 1825 года. После защиты он поехал в Петербург и лично «представился» Карамзину, и, по его собственному выражению, «получил как бы его благословение».
Магистерство открыло перед Погодиным двери университетского преподавателя, но не сразу ему удалось получить кафедру по отечественной истории. С 1825 по 1828 год он преподаёт всеобщую историю лишь на первом курсе словесного отделения, а в 1828 году получает место адъюнкта на этико-политическом отделении, для преподавания новой истории XVI- XVIII- веков, истории русской.
Лишь в 1833 году, после увольнения от службы профессора всеобщей истории Ульрихса, ему поручается на высших курсах словесного отделения временное преподавание всеобщей истории, которое он и ведёт в течении шести лет по возвращении из-за границы в 1839 году намеченного на эту кафедру министром народного просвещения С.С Уваровым, кандидата Т. Н. Грановского, впоследствии столь известного профессора Московского университета.
В 1844 году Погодин оставляет службу в Московском университете, сохраняя лишь звание академика по Отделению русского языка словесности, в каковое он был избран в 1841 году С 1844 года до самой смерти Погодин предаётся кабинетным занятиям и отчасти публицистическим, в качестве редактора основанного им в 1841 году журнала «Москвитянин», других периодических изданий и автора отдельных политических брошюр. Пишет много монографий по русской истории.
На пользу русской истории Погодин трудился ещё в следующем направлении: 1. Редактирование периодических изданий; 2. Участие в трудах учёных обществ; 3. Издании чужих оригинальных трудов по русской истории и истории русской словесности; 4. Учёные путешествия по России и загранице, где он останавливает своё внимание на памятниках старины; 5. В знаменитом «Погодинском Древлехранилище».
За границу он смог выезжать только после 1835 года, как только став профессором. Охранительная политика Александра 1 и Николая 1 не отпускала учёную молодёжь на Запад. За границей он слушал лекции выдающихся профессоров истории, географии, философии и правоведении. Познакомился с французскими учёными и литераторами (в том числе с Форизелем, Вильменем, Гизо). Сблизился в 1842 году со славянским учёным Шафариком.
В путешествиях по России завязал знакомства с местными любителями отечественной старины, приобретая у них памятники этой старины, пополняя своё возросшее «древлехранилище», помещавшееся в пятидесяти с лишком шкафах. В коллекции были рукописи, старинные печатные книги, древние грамоты и судебные акты, автографы, монеты, иконы, оружие, фурнитура, посуда, вещи из чудских копей, гравюры, портреты русских людей.
Как историк – полемизировал из-за варяжского вопроса происхождения Руси с другими историками, славянистами,признававших славянство Руси – Венелиным, Морошкиным и других, к ним примыкал позднее М.А. Максимович, и с М.Т. Каченовским и его последователями, известными под названием скептической школыстремившихся искать Русь у хазар. В сороковых годах Погодин вёл жаркую полемику у учёными так называемой школы родового быта, К.Д. Кавелиным, С.М. Соловьёвым и их последователями, выставлявшими с начала истории кровно-патриархальное, семейно-родовое, исходя из учения Дерптского профессора Густава Эверса.
В 1860 году Погодин снова возвратился к вопросу о происхождении Руси и имел по этому вопросу публичное состязание в Петербурге с весьма популярными в то время русским историком НИ. Костомаровым, производившим Рюрика с братьями и Русь из Литвы. В семидесятых годах Погодин опять полемизирует из-за варягов с Д.И. Иловайским и с Н.И. Костомаровым – из-за неверного понимания им русских исторических личностей Д.И. Иловайский принимает руссов за исконное славянское племя, а сказание о призвании Рюрика считает легендой; Костомаров же низводит с пьедестала – Дмитрия Донского, Прокопия Ляпунова, кн. Скопина-Шуйского, кн. Пожарского и Минина, а подвиг Ивана Сусанина признаёт за вымысел. Погодин просто раздражается этими «новыми историческими ересями».
Таковы. В самых общих чертах, отношения Погодина к русской истории, его исторические воззрении и критико-полемические приёмы.
Остановимся несколько подробнее на двух периодических изданиях Погодина: «Московском Вестнике» и «Москвитянине».
«Московский Вестник» Пушкин считал «своим» журналом (он был главный его сотрудник и главный участник в доходах), а Погодина разумел лишь «грамотным», т.е. знающим редактором. Но Пушкин был не совсем прав (по мнению М.С. Леонидова). Главным ядром «Московского Вестника» явился кружок молодых литераторов, с Д.В. Веневитиновым и князем В.Ф. Одоевским во главе, сторонников шеллингианской философии, которой Пушкин был совершенно чужд.
Этот литературный кружок, к которому примкнули Погодин и Шевырёв, впоследствии литературный и общественный единомышленник Погодина, представляет интересное явление в истории русской культуры. Кружок Веневитинова прилагал воззрения немецкого натур-философа к национальному самосознанию России и к борьбе с внешним, наружным, официальным европеизмом, направленным на нас реформой Петра Великого, и являлся, таким образом, предтечей позднейших московских славянофилов.
Воззрения этого кружка проводились в «Московском Вестнике» в стихах и в прозе. Затем этот журнал наполнялся серьёзными статьями, главным образом по русской истории, которых масса публики не могла оценить по достоинству, и «Московский Вестник» стал приобретать репутацию скучного журнала и, встретив сильный отпор со стороны «Московского Телеграфа», журнала, издававшегося Н.А. Полевым и бывшего представителем западнических воззрений, - должен был вскоре прекратиться, просуществовав всего четыре года.
«Москвитянин» является по своему направлению характерным выразителем официального политического учения эпохи императора Николая 1 о православии, самодержавии и народности.
При начале «Москвитянина» им остались очень довольны официальные сферы, но не были довольны славянофилы, ни западники. Тем не менее пятнадцатилетнее существование «Москвитянина» прошло не бесследно в истории нашей образованности, вследствие обильного материала, в нём находящегося, для изучения общественных воззрений целой группы московских учёных и писателей первой половины XIXвека.
С воцарением Александра 2-го, когда русская общественная мысль получила возможность высказываться, Погодин печатно излагает свои мысли по самым важным вопросам внутренней политики: по крестьянскому и по связанным с ним вопросам финансовым и экономическим, по реформе учебной. Земской, по вопросу польскому, - везде являясь сторонником реформ и защитникам интересов русской народности. Ему рядовых литераторов;
Погодин не возвышался над уровнем современных ему рядовых литераторов; его трагедии из русской истории, написанные главным образом, под влиянием пушкинского «Бориса Годунова», риторичны, напыщенны и лишены всякого поэтического достоинства. В своё время они справедливо вызывали порицание серьёзной литературной критики и насмешки даже со стороны друзей Погодина.
В 1871 году был торжественно отпразднован в Москве пятидесятилетний юбилей учёно-литературной деятельности Погодина. Русскими учёными и приехавшими из славянских земель значение Погодина было достойным образом понято и оценено.
Пушкин и Погодин
Первое впечатление о Пушкине, как он писал в дневнике, было отрицательным («превертлявый и ничего не обещающий снаружи человек»). Однако постепенно в их отношениях появляется всё больше и больше взаимного уважения.
Пушкину импонировали демократизм и антикрепостнический дух погодинских повестей «Нищий», «Как аукнется, так и откликнется», «Чёрная немочь». Близки ему стали и взгляды учёного, в частности на особый характер русской истории, отличной от западноевропейской. Если вы помните, Александр Сергеевич писал Чаадаеву 19 октября 1836 года: «Нет сомнения, что Схизма (разделение христианства на западную и восточную церкви) отъединила нас от остальной Европы и что мы не принимали участия ни в одном из великих событий, которые её потрясали, но у нас было своё особое предназначение. Это Россия, это её необъятные пространства поглотили монгольское нашествие».
Высоко оценил поэт и историческую драму «Марфа. Посадница Новгородская», хотя он не скрывал и своих претензий к автору. В письме Пушкина к Михаилу Петровичу, посланном в конце ноября 1830-го, читаем: «Марфа имеет европейское, высокое достоинство. Я разберу её как можно пространнее. Это будет для меня изучение и наслаждение. Одна беда: слог и язык. Вы неправильны до бесконечности. И с языком поступаете, как Иоанн с Новым городом. Ошибок грамматических, противных духу его – усечений, сокращений – тьма. Но знаете ли? И эта беда не беда. Языку нашему надобно воли дать (разумеется сообразно с духом его). И мне ваша свобода более по сердцу, чем чопорная наша правильность».
Своё обещание поэт сдержал – рецензию, целиком хвалебную, написал. Однако не опубликовал. Вызывает удивление и то, что автора «Марфы» он назвал неизвестным. Первое ещё как-то объяснимо; Александр Сергеевич неоднократно высказывал Погодину свои замечания, что зафиксировано в дневнике Михаила Петровича. А вот «отречение» от автора совсем не понятно. Может быть, Пушкин хотел, чтобы его отзыв выглядел бесстрастным? Но ведь об их отношениях знали многие. Поэт с неизменной теплотой обращался к Михаилу Петровичу – «Вас искренне уважаю». Хвалил своего знакомца друзьям, например, Плетнёву:
«Погодин очень, очень дельный и честный молодой человек, истинный немец по чистой любви своей к науке, трудолюбию и умеренности. Его надобно поддержать…»
Намерение «поддержать» имело свою подоплёку: Пушкин надеялся превратить журнал «Московский вестник», издававшийся Погодиным, в рупор собственных литературно-эстетических взглядов. Однако издатель хотел в журнале задавать тон сам, а вскоре Александр Сергеевич получил другую трибуну – «Литературную газету». Однако связей с Михаилом Петровичем не прерывал: нам известны 33 письма и короткие записки Пушкина доброму знакомому. В последнем письме к Погодину, от 14 апреля 1834 года, из Михайловского, куда поэт привёз прах матери, он писал:
«Милостивый государь Михайло Петрович,
Пишу к Вам из деревни, куда заехал вследствие печальных обстоятельств. Журнал мой (Современник) вышел без меня, и, вероятно, Вы его уже получили. Статья о Ваших афоризмах писана не мною, и я не имел ни времени, ни духу её порядочно рассмотреть. Не сердитесь на меня, если Вы ею недовольны. Не войдёте ли Вы со мною в сношения литературные и торговые? В таком случае прошу от Вас объявить без обиняков Ваши требования».
Ответ однозначным:
«Посылаю вам, м. г. Александр Сергеевич, кипку статей. – В рецензиях марайте и проч., что угодно».
В послепушкинский период жизни Михаил Петрович немало сделал для увековечивания памяти Пушкина, Высокую оценку ему как поэту и человеку Погодин дал в речи о смерти Александра Сергеевича, произнесённой перед студентами. Особую ценность представляют погодинские мемуары. Вот как, например, описывал он чтение Пушкиным «Бориса Годунова» у Веневитиновых:
«…Когда Пушкин дошёл до рассказа Пимена о посещении Кириллова монастыря Иоанном Грозным, о молитве иноков: «Да ниспошлёт господь покой его душе, страдающей и бурной», - мы все обеспамятели. Кого бросало в жар, кого в озноб. Волосы поднимались дыбом. Не стало сил воздерживаться. Один вдруг вскочит с места, другой вскрикнет. У кого на глазах слёзы, у кого улыбка на губах. То молчание, то взрыв восклицаний… <…> Кончилось чтение. Мы смотрели друг на друга и потом бросились к Пушкину.
Писательская деятельность Погодина была недолгой, она ограничилась в основном тридцатыми годами. Однако Михаилу Петровичу удалось за столь короткий срок создать пятнадцать повестей и три исторические драмы., которые, по мнению современных литературоведов, сыграли заметную роль в развитии русской словесности.
Оставила след и его журналистская, издательская деятельность. Ведь в погодинском «Московском Вестнике» впервые увидели свет некоторые произведения Пушкина, Дмитрия Веневитинова, Евгения Баратынского, Дениса Давыдова, Николя Языкова, а в «Москвитянине», который Михаил Петрович издавал вместе с Шевырёвым, - пьесы молодого Александра островского, стихи лицейского выпускника Льва Мея, другого поэта – Аполлона Григорьева… Уже за одно это мы должны помнить Погодина добрым словом.
Всю свою жизнь – три четверти века – Михаил Петрович прожил в Москве. Здесь он родился, здесь получил последнее прибежище: могила Погодина в старой части Новодевичьего кладбища. Похоронен он рядом с Буслаевым, Бодянским, Дювернуа и другими коллегами по Университету. Вадим Соколов посетив однажды могилу Погодина, нашёл на могиле живые цветы. То ли от каких-то родственников, то ли от университетской профессуры, то ли от нынешних ретроградчиков. Академик Погодин ведь был одним из вождей славянофильства.
Через три года после смерти Михаила Петровича, вдова его, Софья Ивановна, в 1878 году подарила библиотеку мужа и личный архив Румянцевскому музею. Дочь Погодина – Александра Михайловна была замужем за А.К. Зедергольмом, а внук его Михаил Иванович Погодин (1894- 1969) был земским деятелем.
Награждён был М.П. Погодин орденами Св. Станислава 1ст. и 2 ст.; Св. Владимира 4 ст. и Св. Анны 3 степени. В Москве есть улица Погодина, там когда-то стоял его дом.
Материал подготовил Борис Евдокимов