Рассказ
"Пять килограммов зерна - пять лет тюрьмы"
Марьям Исакова , г Челябинск
Глава № 1. До тюрьмы. 1947 год.
Самига работала на зерновом складе. Перелопачивала сырое зерно с одного места на другое, чтобы зерно от сырости "не сгорело". Её, трёхлетняя дочь, Сания играла тут же, на куче зерна, заполняя семенами снятые носки и, представляя их, как куклу. Она улюлюкала свою воображаемую куклу и была настолько занята своим занятием, что не обращала внимания на любимую маму. С наступлением темноты приехал председатель колхоза. Вечно злой и недовольный, он что-то бурчал себе под нос, из чего женщины решили, что пора собираться домой. Суровым взглядом проводил председатель женщин через амбарную дверь, а Самига никак не могла уговорить дочь, чтобы та распрощалась со своими "куклами" из зёрен пшеницы. Она высыпала из носка зёрна пшеницы, но дочь вырывалась, ползла, проваливаясь в сырой куче зернового холма, капризничала, что её обидели. Наблюдая за происходящим, председатель, как бы дал отмашку, что, мол, пусть будет, как ребёнок захотел.
Ранним утром, после утренней дойки коров, явился в дом колхозницы Самиги сам Лукман
с комиссией, председателем, которой был утверждён местный участковый. Составили акт о похищении зерна с колхозного амбара, конфисковали само зерно, как вещественное доказательство. Виновницу Хисматуллину С.С. на лошади доставили в Альменевский район в отделение милиции. Ни о чём, не спрашивая, не допрашивая, закрыли её в "предвариловку" и просидела она, таким образом, пока у служивых не закончился рабочий день. К вечеру отворяет засов тот же участковый и объявляет, что её отпускают с миром на все четыре стороны. Самига, уверенная в своей правоте, отправляется пешком домой в село Иванкова, что в пятнадцати километрах от районного центра. А по - утру, как ни в чём, не бывало, приходит Самига на утреннюю дойку в колхозный коровник. Сливая очередное ведро с парным молоком во флягу, она услышала злобный окрик
председателя в свой адрес. Она подняла голову и увидела оголтелое нашествие с плёткой в руках раскрасневшееся лицо хозяина села, что даже Самига пригнулась, опасаясь хлыста плётки. Она уже была готова, как бывало раньше от мужа, к очередной порке.
Председатель, как член партии, блюститель социалистической собственности, позвонил в Комитет партии районного масштаба и пригрозил, что он, выполняя долг и бдительность, вылавливает расхитителей, отправляет на суд блюстителей порядка... и так далее. И сам же доставляет (так он решил) виновницу Хисматуллину в отделение милиции. Дело состряпали быстро: вместо одного килограмма, четыреста граммов, конфискованных фактически, приписали - пять килограммов колхозного зерна, за что определяют ей наказание - пять лет тюрьмы без "поражения".
Глава №2 Пребывание в ИТЛ
Дорога на Дальний Восток для Самиги оказалась длинной и утомительной. Везли таких же заключённых, как она в телячьем вагоне с маленькими оконцами, зарешеченными прутьями. В полумраке вагона только яркость проблесков меняющихся лучиков сквозь щели в стенах поезда помогали определить, когда наступала ночь, а когда день.
Мысли о детях так мучили материнское сердце Самиги, что еду, которую раздавали на станционных остановках, она не воспринимала ни вкусом, ни насыщением съестного, а просто глотала, утирая беспрестанные слёзы. Кратковременный сон в полудрёме переходил иногда в её причитания о девочках. Она повторяла их имена, словно некое успокаивающее заклинание. Сажида - Сония. Женщина укоряла себя за то, что обделяла их вниманием и материнской лаской.
Однажды Самига увидела сон, вернее, видение: её младшая дочь Сония откуда-то издалека ей прокричала: "Мамочка, ты же скоро вернёшься. Только сходишь за большое озеро и возвернёшься обратно. Мы ждём тебя...". Какое озеро кликала её дочь? Тэзлэ-куль (солёное озеро), что сильно разлилось когда-то" - Размышляла она. Но голос дочери, постоянно звучащий в ушах, успокоил её.
Заключённая Хисматуллина Самига Сагитовна попала, согласно какому-то плановому распределению внутри ГУЛАГа, в Нижне - Амурский Исправительно-трудовой лагерь в районе Комсомольска -на -Амуре вблизи станции Мули. Кроме женского лагеря там работали немецкие военнопленные.
Во время войны колхозница Хисматуллина С.С. трудилась в родном колхозе на тракторе марки СХТЗ-НАТИ, работавшем, как тогда выражались, "на древесном топливе", то есть, котёл действительно топили берёзовыми чурками.
Не имея образования, не зная русского языка, эта деревенская жилистая женщина, своим цепким природным умом сумела освоить и рычаги передач, и вождение, и производить мелкий ремонт, в итоге проработала на своём "Мати", как она ласково называла трактор, всю войну без поломок и капитального ремонта. Механизмы смазывала конопляным маслом, благо в конопле, росшей там-сям рядом с полем, недостатка не было. Во время посевной и в уборочную страду прилежная колхозница, трудилась на поле не покладая рук по шестнадцать часов в сутки, отдыхая лишь во время сна там же, рядом с трактором на полевом стане. Девочек своих видела только во время обеда, когда её мама привозила свежеиспечённый хлеб на обед и ужин, прихватывая внучек, чтобы те повидались со своей матерью.
За самоотверженный труд и перевыполнение установленного в колхозе, плана трудодней, и соблюдение при этом трудовой дисциплины во время Великой Отечественной войны вручили трактористке колхоза "Кызыл Юлдуз" (Красная звезда) медаль " За доблестный труд в Великой Отечественной войне". Самига с гордостью одевала эту медаль, которую торжественно вручили ей на полевом стане, приехавшие из районного центра руководители. К медали прилагался бесценный подарок для того времени - полтора килограмма пилёного сахара и кусок земляничного мыла. Девочки гордились мамой.
Когда всё в одночасье пошло прахом, и вчерашняя ударница труда стала, вдруг, "тюремщицей", Самига затаила обиду на тогдашнего председателя колхоза Лукмана, который даже и родственником приходился, а так бесчеловечно с ней обошёлся. К самому же колхозу и к односельчанам женщина неприязни не испытывала; понимала, что она не особенная. В то время тяжело было всем: и голодно, и холодно, и война покосила мужиков. Невзгоды сплотили людей. Односельчане делились друг с другом хлебом насущным, сообща стерегли детей от болезней и голодной погибели. Работали всем гуртом, как говорили, и в беду, и в праздник - выходных не было. Все от мала до велика ежедневно шли в колхозное хозяйство, осознавая, что своим трудом они тоже приближают Победу над врагом. Чёрный диск тарелки на столбе каждое утро вещал об этом. Основную тяжесть работ несли на своих плечах женщины. Самига среди них была не только колхозным лидером, но единственным квалифицированным работником на тракторе. Обидно было вдвойне: и от осознания несправедливости обвинений, и от того, что при вынесении приговора не учли её самоотверженный труд. Уж лучше бы, лишили медали, чем вот так - отправлять в заключение, чтобы разлучить с детьми - приходили ей и такие мысли.
Тем временем, состав с заключёнными прибыл на какую-то большую станцию, как потом оказалось, Комсомольск-на-Амуре. Всех выгнали из теплушек на улицу и выстроили вдоль железнодорожного полотна. Мела позёмка с пронизывающим ветром, снеговой туман застилал глаза, и оттого не было понятно: то ли ночь наступила, то ли вечер ещё продолжался. Даже собаки при охранниках не лаяли, а сидели смирно, поджав хвосты. Началась перекличка. Из вагонов, прибывшего состава выгружали умерших, тащили тела на волокушах и складывали на обочине. Один "сердобольный" охранник снимал с тел усопших зимнее пальто, шубы, шапки и стаскивал всё это в кучу, рядом с лопатами и ломами, а сверху накидывал топоры, чтобы ветер не сдувал собранные вещи.
По некой, понятной лишь избранным единицам, разнарядке женщин разделили на две команды. Ту, в которой была Самига, погрузили в другие вагоны, отправили дальше, забросив в хвостовой вагон собранные на обочине вещи. В вагонах не было ни нар, ни скамеек, только отхожее место с дырой в полу. Ехали стоя. Кто-то не выдерживал, валился с ног, женщины кричали, плакали, некоторые тихонько молились. При выгрузке, на станции Мали, остались лежать между рельсами те, кто уже обессилел, либо уже умер. Способных идти выстроили в колонну по четыре человека - и пошли наши женщины, гонимые завывающим ветром в спину и печальной участью неизведанных испытаний. Шли долго и медленно. Конвоиры, сами шагавшие утопая в глубоком снегу, видимо понимали, что подгонять измождённых утомительной дорогой женщин - себе дороже.
Зона эвакуации со сторожевыми вышками и колючей проволокой по периметру уже никого не пугала. Все, завидев в чистом поле строение, похожее на жилище, обрадовались и не спеша вошли в барак. Внутри барака охрана уже осмелела: кричала, материлась, угрожала расстрелом, чтобы нестройную толпу женщин выстроить в ряд и произвести перекличку.
В один барак, куда определили заключённую Самигу Хисматуллину, разместили ещё сто пятьдесят семь женщин. Спали все на нарах. Матрацем служил сенник, а подушкой - мешки, набитые древесной стружкой. Помещение барака не отапливалось. Стояла буржуйка, вокруг которой, словно гирлянды в новогодний праздник, тянулись во все стороны верёвки с мокрыми вещами. Чтобы как-то согреться, женщины старались разместиться на вторых этажах нар, плотно прижавшись, друг к другу. Лечь, как тебе хотелось, было невозможно, а та, кто хотела перевернуться, неминуемо будила соседку.
На утреннем построении следующего дня каждой раздали в руки индивидуальные номера с буквенными знаками. Их пришивали на лобный платок и на левую сторону груди. Самига язвительно пошутила в вполголоса: - "когда-то носила Почётный Орден на этой груди, а теперь вот позорное клеймо арестантки. Вот она, судьба-то, какую злую шутку может преподнести...".
К счастью своему Самига плохо говорила по - русски, и попросту не понимала многого из брани и угроз, произносимых в её адрес. На родном же, татарском никто рядом не изъяснялся, и переводить словесную грязь было некому. При матерной ругани до неё доходило, что дело плохо, а если ей улыбались, либо дружелюбно поглаживали по плечу, это означало хорошо.
Женщина - бригадир, назначенная через месяц, по прибытии арестантки Самиги в лагерь, оказалась удмурткой - по имени Чима. Они уже пересекались с ней на этапе. Чима обратилась тогда к товарке - арестантке на удмуртском языке, приняв её за землячку по круглому овалу лица. Самига, приветственно улыбнулась ей, и очень обрадовалась знакомству. В удмуртской речи звучали слова, очень похожие на татарские. Они обогрели татарочку Самигу и вселили в её душу надежду на выживание в кажущейся безысходности всеобщего, внешнего непонимания и внутренней обиды на себя.
По утрам, после переклички и завтрака, всех женщин во главе с бригадиром выводили за зону, где заключённых принимал конвой и отводил на работу. По краям условной зоны работ конвоирами втыкались в землю таблички с надписью "ЗАПРЕТ", что означало, пересечение границы запретной зоны - расстрел за попытку к бегству. Работа арестанток ничем не отличалась от мужчин: смена длилась двенадцать часов, а в световые дни, летом, и все четырнадцать, для выполнения плана заготовок в конце месяца - выводили на работу даже в единственный выходной - воскресенье. Бригада женщин, где основной рабсилой были наиболее выносливые женщины, валила лес и вывозила его вниз к реке, используя лошадей.
Труд женщин на лесозаготовках оценивался по той же шкале оплаты труда подсобных работ, хотя от их выработки зависела, в том числе, и их надбавки к заработной плате. Женщины работали и в холод, и в стужу, и в жару, не замечая уже комариных укусов, даже впрягались в лямку наравне с лошадьми, которые были не в силах тащить волокуши с неподъёмным грузом брёвен. Тогда женщины, чтобы как-то согреться, приближались к животному, старались погладить и приласкать товарища по несчастью. Самига всегда в запасе имела сухарик, а временами даже кусочек сахару, который она специально приберегала для четвероногой труженицы. И лошадь, фыркая, тяжело вздыхая, неторопливо трогалась с места под возглас общего одобрения арестанток и натужно продолжала движение.
Основным средством поддержания работоспособности были хлеб, четыреста грамм дневной нормы, и черпак каши, что давали в обед. Утром раздавали ещё какую-то баланду, а на ужин кормили рыбной похлёбкой, как говорили осуждённые "для полоскания кишков".
Один раз в воскресенье, женщины договорились всем бараком саботировать внеплановую рабочую смену невыходом на работу, пока не увеличат норму выдачи хлеба до шестисот граммов на человека. Дело в том, что одной из женщин, которую определили на кухню, проболтался охранник во время ночных утех с ней, что мужикам давно увеличили норму выдачи хлеба, но начальство женскую дополнительную пайку обменивает с руководством других колоний на какие-то свои "высшие" интересы. Акция удалась, несмотря, что зачинщиц сильно избили, одну даже застрелили, специально заслав за метки запрета, якобы другой охранник не знал и выстрелил за попытку к бегству. Тем не менее, пайку арестанткам увеличили, и они посчитали свой протест успешным.
Многие служивые из охраны вели себя по отношению к охраняемым женщинам, словно королевские пажи, прежде всего помышляя удовлетворить свою похоть или извлечь иную какую-то выгоду. Они были лукавы и настолько опасны в отношениях к выбранным женщинам, что многие жертвы погибали от их же рук, как "отработанный материал". Данная каста мужчин делила прибывших женщин в лагерь, ( потирая руки от предвкушения, чем порадует прибывший "свежачок"),на категории: более молодых и привлекательных - "рублёвая", для них определяли хлебные места, чтобы не утруждать на лесоповале, а оставить для своих пьяных утех на ночь, либо же использовать в качестве товара (например, проиграть в карты). Но лучшей участью для "избранной" - быть единственной наложницей представителя "лагерной аристократии", при условии, если она превращалась в "послушную тварь".
Следующая категория - "пяти алтынная". Таких женщин устраивали на хозяйственные работы в административном блоке. Но пользовались её сексуальными услугами и днём и ночью. При сопротивлении женщины, могли "пустить её по кругу" в пьяной компании с охранниками мужской зоны. Многие женщины после такого "наказания" сходили с ума, либо кончали жизнь самоубийством.
Но основная масса арестанток трудились на лесоповале, как говорила Самига: "валили лес". Вся бригада в основном выполняла план за счёт работающего костяка - женщин, жилистых, упорных, сильных от природы, работоспособных в любое время года, в любом состоянии менструального цикла. Многие из них работали бескорыстно, гонимые лозунгом: "Надо !". Бесхребетные и безыскусные в своих помыслах, они покорно несли основную тяжесть выполнения норм выработки, мифического производства в лесной глуши непроходимой тайги.
Бригадиры, в свою очередь, дорожили такими работниками, стерегли их, как зеницу ока от всех напастей со стороны администрации, более того, выпрашивая правдами и неправдами лишнюю пайку хлеба, подкармливали их, как основных, устойчивых работяг своей бригады. К таковым относилась и Самига Сагитовна Хисматуллина, колхозница по статусу, активный строитель светлого будущего во блага процветания своей малой Родины - села Иванкова в далёком Зауралье. Она не понимала, да и не было у неё возможности рассуждать, что переступив порог зоны "ИТЛ", осуждённая ЗЛ-324 "встала на путь исправления и своим ударным трудом ежедневно приближает день освобождения и отправки домой с чистой совестью". "Это Лукман её засудил не по-божески, и отправил на край света", - в сердцах рассуждала обиженная Самига. "Отольются ещё слёзы моих детей на судьбе его детей. Не зря же, старые люди говорили: - "все деяния родителей хорошие и плохие лягут на плечи их же детей". Увижу - время не за горами...", успокаивала себя Самига.
Уважительное отношение к Самиге внутри бригады, как к исправной труженице, побуждало её ещё прилежнее трудиться во имя общего трудового подвига, хотя и в условиях неволи. Даже администрация заметила добросовестную работницу - её несколько раз награждали премиальным подарком - предметами женского туалета и носильных вещей.
Вскоре, с наступлением лета, стали набирать бывших колхозниц в сельхоз колонию. Бригадир Чима, как она говорила, "выхлопотала" у администрации лагеря перевести и Хисматуллину в близлежащую колонию. Теперь Самига жила в своей стихии сельского бытия и наслаждалась привычной деревенской работой, исполняя её с такой любовью, что удивлялась самой себе.
Впервые Самига Хисматуллина получила на руки "живые" деньги, а не мифические трудодни, которые председатель Лукман учитывал сам по своей системе учёта трудозатрат для получателя. Теперь она могла непринуждённо приходить в ларёк и покупать, прежде всего, продукты питания. Была мысль отправить деньги домой родителям, но не решилась. Подумала: - "а дойдут ли они до родителя? Лукман может их отобрать, сказав, мол "на нужды колхоза", как однажды он это сделал с воинским извещением...".
Трудилась она, действительно, ударно. В её руках всё горело и кипело: топором женщина орудовала настолько виртуозно, что любой мужчина позавидовал бы; чурки при раскалывании поленьев отлетали ровно, как бы на своё место. Самига умела месить из глины и соломы раствор для кирпичей, высушивать их до нужной кондиции и даже складывать печь в избе. Придя на дойку, работница сноровисто и тщательно убирала за скотиной стойло, и только затем садилась на корточки доить корову.
Вскоре, её самоотверженный труд и честное отношение к исполнению своих обязанностей, возобладали над казённой истиной "торжества справедливости".
Часть 3 Освобождение
Историческая справка: 1949 год, общая численность заключённых женщин, содержащихся в лагерях и колониях ИТЛ НКВД СССР, составляла - 528037 человек. Из них в 1949 – 1950 - ых годах освободили по "Амнистии о досрочном освобождении заключённых женщин, имеющих малолетних детей и осуждённых сроком до пяти лет" - 6449 человек. В их числе оказалась и Самига Сагитовна Хисматуллина.
Самига долго не могла поверить слуху о своем освобождении. Кто-то не то в шутку, не то в серьёз сказал ей, указывая пальцем на возвышающийся портрет Сталина:
- Молись, нашему родному отцу народов, товарищу Сталину.
Самига относилась к Сталину через свою призму преодоления жизненного пространства, больше полагаясь на опыт своих верующих родителей. У родителей к Нему было неоднозначное отношение. С одной стороны, он - вождь, руководитель страны, но с другой стороны, против мусульманской веры, значит - Кяфир, неверный, не верующий в существование или Единство Аллаха. Однако, сегодня Он - большой Хозяин жизни: может и покарать, и помиловать. Поэтому Его боялись.
Когда-то было своё хозяйство - небогатое, но жили сытно. Пришло время "добровольно - принудительного" вступления в сельхозартель, и всю хозяйственную утварь с живностью пришлось сдать. А то, что забрала артель, забрал колхоз. Стали нищими. И в колхозе, и дома стало, есть нечего. Новая власть отобрала почти все орудия труда и живность, оставив только одну коровёнку и одну овцу. За лошадь, так необходимую в крестьянском хозяйстве, установили налог в четыреста рублей за год - с каких доходов оплачивать - никто не считал. Вскоре все стали безлошадными.
Знали одно: нельзя про Него, Хозяина, говорить вслух плохо - неминуемо постигнет участь каторжанина. А здесь, в лагере, повсюду были развешаны Его портреты, большие и маленькие.
На стенах бараков - и снаружи, и внутри - висели в рамках, словно Хадисы, рассказы об эпизодах жизни Хозяина, а также Его высказывания или цитаты из Его статей, написанные огромными буквами. Заключённые и охранники должны были заучивать наизусть, прославлять в песнях и торжественных речах "Хадисы" Хозяина. В душе все заключённые люто Его ненавидели, но молчали, поддакивая всеобщему хору восхваления Его величества Хозяина и здравниц в Его честь. Говорить о нём превратно и таить обиду - себе дороже. Можешь получить новый срок не меньше десятки, да ещё по политической статье, с клеймом "тюрзачки". Поэтому Самига уяснила для себя, что Сталин - самый главный Хозяин на земле заключённых и лучше на Его изображения не смотреть, а то покарает.
Вожделенное слово свобода. В бараке женщин, отправляющихся на материк, оказалось трое. Среди них Самига была самой уязвимой и неподготовленной к предстоящему путешествию домой. Подруги, беспокоясь за неё, как могли, объясняли ей, какие могут быть невзгоды в дороге. Чима сама смастерила ей карман для денег и документов на нижней рубашке, за что Самига мысленно потом благодарила её. Старшая по бараку подарила ей штапельное платье с оборочками по низу юбки, чему очень обрадовалась Самига, назвав свою обновку "бябяй итаге", то есть, платье с оборочками, что тогда считалось модным и богатым среди татарских женщин. Деревянный сундук с отрезами ситца - подарками для дочерей - и продукты в дорогу были собраны с любовью и с особой аккуратностью. А дорога предстояла очень долгой и неизведанной.
Теперь им следовало идти пешком на станцию Мали, где производилось священное таинство оформления документа формы "А", переводившего заключённого в разряд бывших заключённых в разряд вольноотпущенных с волчьим билетом до снятия судимости. Все эти замудренные слова мало волновали выпущенную на волю Самигу. Главное - побыстрей домой, к дочерям, к себе на малую родину.
Однако, после получения положенных документов для отправки в дорогу, с ней приключилось странное событие. Если на материке после войны катастрофически не хватало мужчин, то здесь, на Дальнем востоке, женщин разбирали на драку собаку, как тогда говорили. Многие мужчины жили на поселении и не имели право уехать на материк, хотя отсидели свои сроки. Таковы были правила для многих категорий судимости. Женщины - "вольняшки" с "чистыми" документами были для таких мужчин вожделенной добычей. Расхожей фразой среди этого контингента была:
- "Надо хватать "вольняшек", не отходя от кассы, пока они ещё не расчухали волю".
Далее, "женихи" переходили к действиям и, красноречиво, щедро удобряя речь жаргонными словечками, "обалтывали" только что прибывших женщин, по-настоящему ещё не понимающих в какие силки потенциальных женихов они могут попасть. "Женихи" преследовали, прежде всего, свою выгоду, да и зов плоти давно терзал души измождённых в мытарствах своего безысходного положения мужчин, мечтающих о своём домашнем очаге, потомстве и уюте. Категория "вольняшек", к коим относилась Самига, считалась среди "женихов" - претендентов самой желанной и дорогой добычей. Сарафанное радио, свои осведомители докладывали всю подноготную предстоящей невесты. Верующая мусульманка, значит, покорная, чтит мужа; молодая женщина, что называется, "в соку", работящая, как мужик, здоровая, рожавшая, следовательно, родит и мне; чистые документы, которые дают право выбраться на материк и мне, как мужу...
Существовал свой ритуал сватовства. Каждая "вольняшка" уже, как бы "принадлежала" потенциальному "жениху". Начинались объяснения - разъяснения, почему ей не нужно ехать на "материк", а оставаться вольнонаёмной здесь, с "женихом", который будет холить, и лелеять её. Многие убеждения и доводы имели под собой почву: на материке бывшие зэка сразу же получали отторжение и неприязнь общества, в котором они когда-то пребывали и отторгались от него, их не принимали на работу, их гражданские права ограничивались, человеческое достоинство подвергалось частым унижениям. Но ни о чём подобном Самига не могла знать, да и зачем было ей знать, она же едет в родное село, к родным детям. Двух женщин всё-таки получилось убедить остаться, хотя у одной на "материке" оставались дети. Одна только Самига никаким уговорам не поддалась. Ей даже для убеждения прислали из зоны толмача, говорящего на татарском языке. Не получилось. Итак, Самига глубокой осенью, отбыв наказание сроком в один год и два месяца, двинулась в путь домой. В добротном бушлате, в стёганом ватнике, подшитых валенках, с деревянным сундучком, чувствуя себя самым счастливым человеком в предвкушении встречи с дочерьми.
Её маршрут пролегал через всю Сибирь, начиная от Комсомольск - на - Амуре, далее - Хабаровск, Чита, Улан - Удэ, Слюдянка на озере Байкал, Иркутск, Омск, Курган и родная станция Шумиха.
Добиралась она полтора месяца со всеми приключениями и невзгодами, с которыми ей пришлось столкнуться в дороге. До станции Слюдянка Самига ехала с такими же, как она, освободившимися - по амнистии, либо отбывшими срок "от звонка до звонка". Одинаковые разговоры, скорые знакомства, совместное столование и счастливые лица освобождённых, со светящимися от радости глазами.
Неизменные телячьи вагоны, только без охраны, а вместо неё кондуктора с охрипшими голосами, которые на остановках кричали: "Кипяток - кипяток, стоим столько-то; идите вправо по ходу состава...". На узловой станции Слюдянка всех пассажиров высадили с вещами для пересадки в другой состав, который опаздывал с прибытием. Все весело высыпались на платформу, заметённую высокими сугробами слипшегося снега. Долго добирались до здания вокзала, где объявили, что в связи с непогодой, ожидание поезда откладывается на неопределённое время. Помещение вокзала не отапливалось. В крошечном "предбаннике", где стояла буржуйка, дежурили путейцы, начальник станции и кассир. Пассажиры кучковались, как могли: прижимались друг к дружке, укладываясь спать "ложкой...". И потянулись дни и ночи ожидания поезда. Некоторые уходили квартировать к местным жителям. Брали на постой их неохотно, да и дорого обходился ночлег. Самига куда-то отлучаться в поисках ночлега с незнакомыми людьми опасалась. Тем более, ночью участились набеги беглых каторжан с приисков, которые в поисках наживы могли раздеть донага любого.
За три недели ожидания продукты питания, выданные при получении документов, закончились.
Пришлось новенький бушлат обменять на хлеб, самой довольствоваться штопанной- перештопанной фуфайкой, пуговицы которой заменяли деревянные палочки, прикрученные ржавой проволокой. На её бушлат давно уже заглядывались пришлые люди с других мест заключения, которые тоже застряли из-за погоды по дороге домой.
- Меняй, пока дают хлеб, а то останешься в одних штанах,- говорила ей соседка на вокзале. Конечно, она могла поменять и свои ситцевые отрезы, которые высоко ценились среди менял на базаре, однако, мама - Самига стерегла содержимое сундука, подарки дочкам, как зеницу ока.
Положение ухудшало ещё то, что в 1948 году, прошла денежная реформа, которая обесценила деньги настолько, что в глухомани, как Сибирь, денежное хождение не применялось вовсе, а в основном практиковался товарообмен продуктов питания на носильные вещи.
Самига проснулась от резкого толчка в бок.
- Вставай, грузимся, поезд пришёл! - радостно воскликнула та же соседка.
Все, опережая друг друга, расталкивая друг друга локтями, сдабривая смачным матом возгласы не то радости, не то ругани, влезали на высокие платформы тамбура плацкартного вагона. Спешно, занимая нижние лавки, тут же вытягивали ноги, блаженствуя от уюта, наступившего в пространстве долгожданного поезда.
Самига торжественно вручила для проверки проездной билет, который одновременно являлся для неё именным документом для проезда домой. Пересуды закончились, народ понемногу утихомирился, расслабился и по всему вагону распространился храп и удушливо - едкий запах немытого потного тела и испускания естественных газов функционирования человеческого организма.
В суматохе радости и устройства на ночлег Самига потеряла бдительность, задвинула свой сундук в угол под лавку плацкартного вагона, а сама взгромоздилась на вторую полку и тут же уснула крепким сном. Ночью она с тревогой проснулась от неприятного сна, в котором уронила свой сундук в пропасть.
Не обращая внимания, на лежавших внизу, женщина разбросала узлы в проходе, но свой сундук под лавкой не обнаружила. Самига закричала, просто взвыла навзрыд, не замечая и не видя вокруг никого и ничего.
Удрученная горем она с трудом объяснила проводнице вагона, что с ней случилось. Та посоветовала ей перейти к соплеменникам, и сама же отвела её в хвостовой вагон, где ютились в общем вагоне крымские татары, когда-то депортированные и тоже возвращавшиеся по амнистии. Расстроенную Самигу успокаивал разговор на татарском языке, и понимание окружающих, вселяло в её душу чувство безопасности. Среди едущих были и мужчины. Одного Самига заприметила сразу. Он своими манерами, неторопливым тоном разговора напоминал ей старшего брата Губая. И звали его созвучно имени брата, Гумаром.
Новый знакомый ехал домой в Свердловскую область. Самига не предала значения этим словам, потому как не разбиралась в географии. А Гумар предложил ей совместное проживание на людях, объяснив ей довольно убедительно, что мусульманской женщине быть в дороге одной, без мужчины, и неприлично и небезопасно. Самига с радостью согласилась.
- Ради своих дочерей согласна была и на такой "грех", только бы, уж добраться домой", - свербило в её сознании. Они вдвоём несколько раз пересаживались с поезда на поезд, иногда подсаживались на платформы хвостовых вагонов в товарниках.
Гумар хорошо говорил по - русски, договаривался, приценивался, добывал, выменивал еду на свои скудные запасы, кормил жену свою Самигу, шутил, подбадривал, караулил её сон. Самига быстро вошла в роль жены на людях и беспрекословно выполняла все его указания.
- Эх, Самига скоро нам расставаться ! Доедем до Кургана и пути - дороги наши разойдутся, меня дома ждут четверо пацанов, а тебя твои девочки, - не то с грустью, не то с радостью восклицал Гумар.
Деньги, что так тщательно прятала в потайной карман Чима, потратились в совместном проживании с Гумаром и в перипетии пересадок на железке. Бесплатного проезда по её проездным документам уже не полагалось, и за каждую посадку приходилось платить наличными деньгами.
Наконец - то, они прибыли на станцию Курган. Надёжный спутник Гумар посадил "дорожную жену" Самигу на товарняк, конечным пунктом, которого являлась станция Шумиха. Больше они никогда не встречались. Но в душе Самига всю жизнь была благодарна Гумару, за то, что среди непроходимой мглы жизни он вселил в неё надежду, облегчил ей не только долгий путь домой, но и многому научил: советовал, объяснял с какими нелицеприятными действиями со стороны властей придётся Самиге (бывшей каторжанке), столкнуться у себя на малой родине. Убедил её в преодолении барьеров, всеобщего недоверия и страха людей в общении с ней. Каждый раз, обращаясь с благодарностью к Всевышнему, Самига благодарила также и Гумара, что он, по сути, подарил возможность спокойно жить ради своих дочерей.
Глава 4 На малой Родине
Долго стояли на перегоне, в ожидании открытия семафора для въезда на свободный путь станции Шумиха. Самигу охватили судорожное волнение и страх: "Как примут её родственники ?". Изначально она решила пойти к своей племяннице, односельчанке, которая ещё во время войны ушла во фронтовой тыл и служила в железнодорожных войсках - кондуктором грузовых поездов. Да и муж её, Файзрахман, тоже односельчанин, познал судьбу каторжанина, будучи в плену у немцев. Наверное, он не будет против её временного ночлега в их жилище. Зардевшееся от волнения и радости лицо Самиги настолько сияло счастливой улыбкой, что окружающие её люди оглядывались на неё, не понимая её странный внешний вид, сопряжённый радостным настроением. Она без труда нашла землянку своих односельчан и на её счастье, Муслима Валеева оказалась дома, хлопотала над нехитрым ужином в ожидании мужа с работы.
Воспоминания Муслимы Вакильевны:
"Её, по первости я просто не узнала. Я работала с ней на тракторе в колхозе и помнила такую статную, круглолицую красавицу с упрямым подбородком, с чёрными, как смоль, волосами с ровным пробором посередине, голосом отрывистым и смелым. А передо мной стояла женщина, стыдливо улыбающаяся, в заплатанной тужурке с чужого плеча, а деревянные палочки, вместо пуговиц, были прикручены ржавой проволокой на мужскую сторону одежды. Только одни глаза искрились радостью и надеждой. Мы обнялись и долго плакали, вернее, больше плакала я, а она только всхлипывала, и её горькие слёзы текли ручьём на мой платок. Шёпотом, проговаривая имена дочерей - Сажида, Сония, спросила: "Живы ли они?" Усадив её за стол, я думала, было, сбегать к соседке, нашей же, иванковской, но Самига остановила меня, чтобы показать документы об освобождении, мол, не бойся меня, я освободилась по амнистии. Что ты, я об этом и не подумала, а сама всё - таки внимательно прочла все её бумаги. Меня удивила её "Характеристика", написанная каллиграфическим почерком и так хвалебно и убедительно, словно эти строки адресованы для получения Правительственной награды. Потом я побежала к Гайше апай, чтобы попросить её истопить баню. И вот мы втроём в бане неторопливо парились, мылись, и особо не расспрашивали Самигу, а больше её подбадривали. Рассказывала Гайша-апа про деревенских: её отца с матерью и детей, сама же её парила душистым веником, словно мать, приговаривала: "Главное - жива - здорова, а то, что одни кости - не беда, мясо нарастёт. Родные стены, родной воздух, дети рядом, только не унывай, девка, всё теперь в твоих руках!". Наша банная процедура затянулась надолго, даже Файзрахман прибегал и беспокойно спрашивал: "Живы, вы там, самовар уже весь выкипел?".
Гайша апа перебралась в Шумиху и проживала в своём домике с небольшим хозяйством: куры, утки и кормилица - коза. Она исправно платила налоги, при проверке не скрывая ничего из своего хозяйства и никого из своей живности. Главным источником её дохода являлись... пиявки. Женщина сама их вылавливала в местном озере "Маховое" в известный период их размножения, своим способом сохраняла, и не менее важным ремеслом, которым обладала Гайша апа: сама же их ставила. Напустив на себя таинственный вид, целительница при проведении пиявочного оздоровления, словно заклинание приговаривала: "Больно, больно, а завтра будешь здоров!". И, действительно, никто потом не жаловался на свои болячки. Но оплату за свои услуги она брала через три - четыре дня после своих процедур. Получив улучшение, все платили сполна, кто, чем богат. Представители власти её не то, что преследовали, а даже немного побаивались. Поэтому она жила зажиточно, имела даже добротную баню. В то, послевоенное время, в провинциальном городишке - баня считалась роскошью.
Гайша апа разыскала ей пуговицы, дала отрезы добротной ткани, чтобы обновить фуфайку Самиги, Муслима подарила ей свою клетчатую большую шаль - вот так снарядили её домой для встречи с детьми и родителями. Село Иванково от станции Шумиха находилось на расстоянии двадцати трёх километров, но общественный транспорт в то время не ходил, и люди добирались на перекладных, подсаживаясь возле нефтебазы на попутку.
Самигу растрогала такая забота её родственников и зажиточной односельчанки Гайши - апа. А больше всего комочки сахара, которые ей вручил на дорогу Файзрахман для детей в подарок. "Как же так, приехала мама с такой дали и "куян буляге" (подарок от лесного зайца) не привезла?", - приговаривал он дружелюбно, засовывая ей в нехитрый дорожный узелок, кулёчек с сахарком, который он только утром получил в наркомовском пайке для железнодорожника.
И вот, они стоят в ожидании попутки, а Файзрахман бегает от одной машины к другой, договариваясь, чтобы подбросили до Иванкова.
Председатель колхоза "Кызыл Юлдуз" Лукман долго не мог заснуть, ворочался, вставал, ворчал на домашних. Его беспокоила новость, услышанная от жены, о том, что вернулась Самига.
А "обрадовала" её этим известием одна из сельских злоязычных сплетниц, которая соврёт так, что себе поверит и убедит любого в своей правоте.
Сначала Лукман удивился и не поверил: "Ведь, пять лет не прошло, может сбёгла?" - утешал он себя. Призвал участкового, проверить документы Самиги, прибывшей с мест лишения свободы.
"Да, всё в порядке: Справка об освобождении согласно объявленной амнистии, проездной билет, Характеристика хорошая, хоть медаль вешай..." - ухмыльнулся участковый, чем сильно рассердил хозяина колхоза.
" И что теперь, я должен с ней делать?" - пробормотал в раздумье Лукман и сам же себе ответил:
" Не приму её в колхоз, пусть даже в Правление не приходит!" - отрезал, словно ударил по столу.
А ты, давай, завтра же вези её в район, регистрируй, и там пусть решают, где ей работать. В общем, решай, так, чтобы духу её здесь не было!" - уже громогласно и резко прокричал свой вердикт председатель колхозного социалистического строя Лукман Габидуллин.
Однако тревоги на том не закончились. Самига не шла из головы сельского начальника. При воспоминании об этой женщине он чувствовал некое неудобство. Нет, чувства вины, вроде, не было ( всё по закону), но нет-нет, да всплывало в сознании её имя, и его всего передёргивало. Через некоторое время в его голову закралась мысль:
"А если она вернулась с целью отомстить мне: бабы - то, они, ой какие коварные, может мужика, такого же тюремщика завела, да и подговорила - убьёт и адреса не спросит, время - то беспокойное, сколько их беглых гуляет по округе...".
Односельчане неоднозначно стали относиться к хозяину колхоза Лукману. Вернулись мужики с войны. Они - то и привнесли разлад в миропорядок колхозного руководства. Находились и такие, которые могли заменить Лукмана и приструнить его за норов и злобу в окриках. Осмелели и женщины. Самому Лукману в лицо не говорили, но при удобном случае посылали проклятья его жене, что бабу ни за что засудил и обратно не принял в колхоз.
Однажды, жена его устроила Лукману скандал, в том, что, сколько же, она может терпеть оскорбления в свой адрес за Самигу, и, почему он не может приструнить своих работяг за это.
Лукман сам недовольный своим положением старосты, решил свести счёты со своей женой. Избивал её кнутом, таскал за волосы, пинал в живот. Окровавленную и избитую до без сознания, закрыл потом он свою жену в амбар. На её крики о помощи и на плач детей никто не откликнулся. Все, зная его неудержимую злость, боялись попасть по "горячую руку". Жена впоследствии, от тяжёлых увечий скончалась.
После регистрации Самига особо не удивилась в отказе её принятия обратно в колхоз.
Дорога туда и обратно, пребывание в ИТЛ очень многое изменили в её характере. Она и раньше была немногословна, а теперь, вернувшись, она смотрела и воспринимала своих односельчан в зеркальном отражении своего осмысления жизненных обстоятельств. Внимательно выслушает собеседника, но в диалог с ним не вступает. И собеседник понимал её по задумчивому взгляду, что продолжать разговор нет смысла.
Самига ни о ком не судачила, как обычно любили делать это бабы на селе, не кидала реплики в ответ, а просто вздыхая, проговаривала: "Ходай беля инде» (на всё воля Божья).
Определили Самигу Сагитовну Хисматуллину на животноводческую ферму Малышевского отделения совхоза "Катайский", что в Альменевском районе. Не в родном селе, но и недалече от домашнего подворья, всего - то в восемнадцати километрах, если добираться напрямик. Работала она с выселенными на поселение молдаванками, и женщинами из Западной Белоруссии. Они жили гуртом, своим небольшим хозяйством, но под надзором сотрудников НКВД. Трудилась бок о бок с ними и Самига. Они для неё не были чужаками. Она относилась к их национальным традициям и вероисповеданию с большим уважением.
У переселенцев была своя культура земледелия: выращивали в своём подворье овощи, и к всеобщему восхищению, цветы. Для татарского населения в Зауралье такое занятие было в диковинку.
1951 год. Для некоторых народов, выселенных после освобождения западных территорий от фашистского режима за Урал, была объявлена всеобщая амнистия. Молдаванки и белоруски, в далёкой для них сибирской глухомани, тоже засобирались домой. С торжественными проводами, устроенными в совхозном клубе, они вскоре отбыли к себе на Родину. Вместе с ними закончилась ссылка и Самиги, продлившаяся после освобождения с ИТЛ, ещё два года.
Вернувшись в село, трудолюбивая и исполнительная Самига Хисматуллина работала дояркой, телятницей и овцеводом. Не чуралась никакой работы. Как послушный универсальный солдат колхозного строя - было время - пасла общественное стадо на верном вороном коне по кличке "Юлдус" (Звезда). Уже в глубокой старости Самига вспоминала:
"Как я могла справляться, одна без подпаска? Только коняшка послушная и верный пёс по кличке "Акбай" были моими верными помощниками в сохранении колхозного стада. Набиралось поголовье более трёхсот голов с молодняком."
А вот, колхоз не очень-то жаловал её поощрениями. Дочь Сания вспоминает:
"Закончила семилетку и осенью записалась в восьмой класс Альменевской средней школы.
Весь сентябрь проработали на поле колхозном по уборке урожая и только в конце сентября - начале октября приступили к занятиям. Через неделю классный руководитель нам объявляет: "если ваши родители не заплатят за учёбу, хотя бы половину, то есть семьдесят пять рублей (за весь год - сто пятьдесят рублей), то в понедельник следующей недели, можете не приходить на занятия."
" Мама обратилась в сельсовет с просьбой: оплатить учёбу перечислением в счёт оплаты трудодней, которые подлежат распределению для колхозников после расчёта с государством по плану заготовки зерна. На что в сельсовете, недвусмысленно намекнули, что мол не ваша забота распоряжаться колхозными деньгами, и вдогонку, усмехаясь крикнули: "зачем твоим дочерям учиться, их участь работать и выходить замуж. Мужики не любят слишком грамотных". На этом наше образование закончилось", - с грустью подытожила Сания.
Действительно, других источников дохода, кроме, колхозных трудодней, в доме и в хозяйстве Самиги не было. Чтобы коровёнку содержать, а для неё покосы выпрашивать, чтобы заготовить сено на зиму, привезти дрова с делянки, тоже шла на поклон в сельсовет. Ругаться с властью, идти наперекор - себе дороже. Не все члены колхоза могли пользоваться благами, заработанными всеобщим трудом. Кто смелей, и ближе к власти, те и пользовались.
Девочки трудились в колхозе, пока не получили паспорта. Уехали в город. Вышли замуж.
Благополучие замужних дочерей, появление внуков и правнуков украсили старость мудрой и трудолюбивой Самиги. Она прожила в окружении любви и заботы долгую насыщенную жизнь. Девяностопятилетний юбилей справила она ещё в полном здравии и сознании того, что жизнь дала ей возможность всё превозмочь и выстоять достойно.
Напоминаем, что литературный конкурс «Золотое слово»
реализуется при поддержке Фонда гражданских инициатив
Южного Урала на грант губернатора Челябинской области.