Когда мне было три года, вся наша расширенная семья собирала осенний урожай свеклы. Свеклу нужно было отправить в специально вырытую яму, на зимовку. Перевозили добычу в бирюзовой садовой тележке.
Как и положено тоддлеру я настойчиво искала, чем заняться в океане сельских возможностей. Пока не придумала засунуть палец в ту часть садовой тележки, которая обрубила в один миг самую его верхушку до кости.
Ничего не помню из самой истории, а вот детские страдания об отсутствии нормальности — да. Палец имел стратегическое значение: он был безымянный, на правой руке. И вот это уже хорошо сохранилось: как стою под кустом ирги, силясь представить, будет ли вообще смотреться обручальное кольцо или мне навсегда куковать одной, потому что гипотетический кандидат в мужья не примет этого квазимодства.
В школе, кстати, по поводу пальца меня не дразнили. Да и обнаружить эту особенность надо было постараться. Так что терзания конкурировали с переживаниями из-за маленькой груди, толстых щек и низкого лба.
Из хорошего — меня окружали прекрасные бодипозитивные примеры дедов. У любимого дедушки Васи — ребенка войны — не было одного глаза, попал осколок от чего-то разорвавшегося в поле. Николай Павлович — любимый из трех мужей моей другой бабушки —вообще владел рукой без кисти, которую защищал специальным чехлом. А когда нужно было выпить рюмку водки, смешно ставил ее на сгиб локтя и этак справлялся.
Любое тело к определенному возрасту превращается в тело с особенностями. Каждый может про себя их перечислить и разделить на те, что милы сердцу и другие, считываемые владельцем как отвратительные.
Объективация стремится свести тела к шаблонной одинаковости и холодной нормальности: все гладкое, ровное, нетронутое ничем, кроме фотошопа. А тело не может соответствовать идеальной картинке, пока оно живое и теплое. Тело столько всего делает для нас каждый день 24/7, что довольно бесперспективно пропускать его через фильтр красота/уродство, каждый раз страдая о несовпадении с каким-либо каноном. Но коль уж на всех нас так или иначе этот фильтр влияет, лучшее, что можно сделать — дать особенностям шанс, не относиться к ним как к нелюбимой падчерице-обузе.
Тело картируется в течение жизни и там нет постоянных стабильных территорий — что-то вырастает или теряется в несчастных случаях, из-за болезней, возраста. Шрамы и родинки складывают уникальную картину. Любая телесная особенность — примета уникальности. Именно так я и стала относиться к своему пальцу. И даже нашла бонус: из-за своего хитрого устройства им можно чесать что-либо с особо сильным нажимом, на который не способен ни один «нормальный» палец. Так умеет только этот малыш.
Лена Низеенко