(Рассказ)
Я никогда не ладил с людьми. Всегда говорил им, что думал — от того и не ладил. А что я мог поделать, меня так научили. И отец мой, и дед были людьми честными и прямолинейными, говорили просто и по делу без долгих вступлений и лишних прилагательных. В семье нашей недомолвок не было, обиды никогда не копились, все споры всегда решались сразу на месте — от того-то все были счастливы и любили друг друга.
Но тогда и времена другие были. Дед мой — ребёнок войны. А война вообще штука довольно прямолинейная, и хочешь ты или нет, но всю дурь она из тебя выбивает. Вот и дед мой превыше всего ценил в людях правду, а всё остальное, говорил он: «Так, мишура, и не будем об этом».
Отец же мой любил деда, ставил его превыше всего и всех. И уважал с такой преданностью, что вся правда и мудрость мира для него была заключена, казалось, в одном единственном человеке. Характер у моего отца был, конечно, мягче, он не был столь категоричен как дед. И ещё он очень любил мою мать — создание безропотное трогательное изящное с самым чутким и любящим сердцем.
Я же любил всех. А семья, к слову, у меня удивительная. И не то, чтобы отец или дед были видными или важными деятелями своего времени, вовсе нет. Они были людьми простыми и бесхитростными. Как и многие тогда, трудились на заводе, добросовестно возводя для грядущих поколений светлое будущее, которое сулила советская власть. Когда же в 91-ом году то «светлое» будущее, наконец, пришло — дед мой нас покинул, сердце его не выдержало.
Незадолго до смерти он подозвал меня к себе, долго и пристально смотрел своими любящими глазами на мою детскую пухлую, ни черта не понимающую физиономию и сказал: «Сынок, единственное, за что стоит умирать на этом свете, — это правда, всё остальное, так, мишура». Потом крепко обнял меня и заплакал, и я в первый и последний раз увидел слёзы своего такого сильного, как скала, деда. Тогда мне было всего 6 лет.
Когда через пару лет завод — на котором всю жизнь проработали и дед, и отец — закрыли, оборудование растащили на металлолом, а в цехах на том, что осталось от завода некогда всесоюзного значения, стали гнать самогон — отец мой не выдержал и запил. Он говорил, что истина в вине — на том и стоял, правда, недолго. Устоять на своих двоих при таких вводных, как вы понимаете, сложно.
Год спустя одним прохладным осенним утром у нашей двери появился армейский друг отца и предложил ему работу. Взял с него обещание, что тот бросит свои ежедневные поиски «истины» и возьмётся, наконец, за ум. Отец пообещал и бросил. С тех пор алкоголь, кроме отвращения, ничего не вызывал у него. Должно быть, отцу было стыдно, но мы об этом не говорили. В нашей семье о том сумбурном спорном времени не очень-то любили вспоминать, а я и не настаивал.
Отец встал на ноги, зарабатывал он неплохо по тем временам. Так мы и жили — в любви и достатке. На заводе работать, как дед или отец, я не планировал — да и работать уже негде было, заводские помещения сдали под офисы, станки — на металлолом, а страну — во власть капиталистов и барыг. Поэтому после школы я поступил в университет на математический факультет.
Вот где самая что ни на есть правда скрывалась, в цифрах. И словно фанатик, я углубился в учёбу, не замечая никого вокруг. С людьми был прямолинеен и даже груб, всегда говорил, что думал — за что, собственно, меня и не любили. Но мне, признаться, и не была нужна их любовь. Мне нужна была лишь истина, скрывающаяся во множествах ещё никем не доказанных теорем. Что сказать, я был молодым и амбициозным олухом.
И пусть меня не любили, тем не менее я был «звездой» факультета, молодым дарованием, как называл меня наш декан — такой же олух как и я, только уже не молодой и одинокий. Но мне и на него было плевать. Признаться, мне было плевать на всё, кроме математики. Я находил истины в теоремах, доказывал их и был счастлив, и оставался олухом, пока однажды не услышал в трубке голос матери далёкий стеклянный, который сообщил, что отца больше нет. На тот момент дома я не появлялся больше месяца.
Мы похоронили отца. Моя хрупкая и такая чуткая матушка не проронила ни слезинки за всё время. Даже я не сдержался, а она стояла невозмутимая с самыми прекрасными глазами на свете. Но я всё же заметил, что кулаки её в момент погребения были сжаты с такой силой, что можно было рассмотреть каждую жилку на маленьких и тонких ручках.
В тот вечер я остался дома. После похорон мы вернулись поздно, да и оставить мать одну я не мог. Хотя кого я обманываю — я и сам не мог оставаться один. Отца я любил, и мне было мерзко и тошно от самого себя, от мысли, что за последний месяц я ни разу не навестил их. Его.
Утром, когда я проснулся, стол уже был накрыт. Моя матушка также невозмутимо и не спеша жарила мои любимые сырники, которые я бы не променял ни на что на свете, и она знала об этом. Я сел за стол. Мы оба молчали какое-то время. Мама заговорила первая. Она сказала, что я не должен винить себя за то, что не приехал. Отец знал, что я любил его, и только это сейчас важно. Она рассказала, что отец был болен, сильно болен — и ничем нельзя было помочь. Узнал он об этом чуть больше года назад и долгое время не говорил никому, даже ей. А когда его состояние ухудшилось, скрывать свою болезнь от матери он больше не мог. Тогда-то она и выплакала все свои слёзы, сказала она мне.
Мне они рассказать не решались — отец боялся, что я не смогу всецело посвятить себя математике, своему любимому делу, когда узнаю. А я, олух, даже не заметил, как сильно он похудел и осунулся — я не видел никого, кроме себя.
В тот день, когда его не стало, он ждал меня — я обещал приехать. Но, как обычно, допоздна задержался на кафедре, бился над доказательством очередной никчемной математической истины, которая понятна лишь кучке таких же олухов как я. От негодования я встал из-за стола и начал метаться по кухне — мне было тесно и тяжело дышать. Я чувствовал, как во мне закипает злость: «Почему они не рассказали мне, почему лишили меня возможности проститься с любимым человеком? Почему они так несправедливы и жестоки, разве я заслужил всё это». Заслужил. Я себя ненавидел.
Мама сидела рядом и видела всю ту борьбу, что шла во мне. Она встала, подошла, пристально посмотрела на меня любящими и такими красивыми, нетронутыми временем, глазами и крепко обняла. Я заплакал как мальчишка в её объятиях. Когда я успокоился, она сказала, что отец любил меня больше всего на свете и знал, что, расскажи он мне правду, я бы ушёл с кафедры и всё время посвятил ему, сколько бы ему ни осталось. Он не мог принять такой жертвы от меня, поэтому пошёл на жертву сам. Она сказала слова, которые врезались в мою память на всю оставшуюся жизнь: «Любовь к тебе перевесила в нем любовь к правде, да и что есть любовь, если не самая чистая, самая высшая правда на земле — а всё остальное мишура, и не будем об этом». Она поцеловала меня в лоб, как в детстве, и добавила, что сырники, должно быть, уже совсем остыли.
Конец
© ЕЩЁНЕЧЕХОВ