Петр Иванович выходил из сельского магазина с небольшим пакетом в руках, когда столкнулся в дверях с приятной молодой женщиной. Он извинился и посторонился пропустив ее, оглянулся, чтобы посмотреть еще раз на понравившуюся молодку и задумавшись пошел к себе домой по тропинке мимо реки. Ее очаровательная улыбка не выходила у него из головы. А еще река, искрясь на солнце, щекотала его нервы своими бликами, да старые ивы нежно махали ему вслед своими длинными ветвями, шурша листвой, будоража где то глубоко внутри зарождающееся теплое чувство.
Уже дома, выправив все дела по большому своему хозяйству, он сел у раскрытого окна и вспомнил незнакомку.
- Как она взглянула на меня, испугалась, а глаза то у нее красивые и сама такая, ничего. – Рассуждал он про себя. – улыбка приятная. А что, если она вольная. Так и дело можно сладить.
Петр был вдовцом. Жил одиноко, никого не привечал, в дурных компаниях не участвовал, не пил, что для деревни являлось большим плюсом. Он посмотрел на фотографию жены, что висела на стене у стола.
- Что же ты меня оставила Раечка, зачем? Вот мыкаюсь теперь один. И поговорить не с кем. Одному то тяжело. – Он почесал за ухом, поразмыслил и решил, что пора жениться во второй раз.
На самом деле за эти четыре года вдовства он уже не раз сватался к колхозным вдовушкам, да одиночкам, но те зная его прижимистый характер, отказывали ему наотрез.
Он злился, обзывал их про себя круглыми дурами, считал их недалекими безмозглыми бабами и жил дальше бобылем.
Мужик он был с виду неплохой, высокий, крепкий, видный, даже симпатичный. Брился и мылся часто, не ругался матом , не то что деревенские мужики. Имел крепкий дом, оставшийся после смерти родителей, и приличное хозяйство. Работал заведующим фермой, ходил в передовиках. Дела вел замечательно, на его участке коровы давали хорошие удои и молоко было самой высокой жирности. Председатель колхоза его хвалил, знал, что у такого хозяина и соломинка зря не пропадет, но вот девчата - доярки обижались на своего руководителя. Он был таким прижимистым, скрягой, что не давал им даже на ферме кружку молока выпить, не то что домой взять баночку для детей.
Как только он появлялся в поле зрения доярок, все смолкали и работали в полной тишине. Но когда он уезжал по делам, то будьте уверены, все его косточки перемывались не единожды и не дважды, вдоль и поперек.
- У, ирод! – говорили обиженные бабы, - сам не живет и нам не дает. Чтоб ему пусто было, жмоту окаянному.
Бабы знали не по наслышке, как жилось его бедной Раисе. Она, еще девчонкой молоденькой влюбилась в него по уши. Страдала темными ночами, два года из армии ждала, да еще год встречались после, пока он думал, а стоит ли жениться, это ведь такие расходы: свадьбу сыграй, столы накрой, платье невесте купи, самогона одного сколько уйдет, а машины нанять, бензин, время, хлопоты? Но, со временем, все же мать уговорила его сделать свадьбу, ведь Раечка такая хорошая девочка и женой для него будет отличной.
Кое как, насобирали родственники сообща столы. Пригласили гостей, но не всех, как положено в деревнях, а избранных.
- А нечего поить всех подряд, - говорил его отец,тоже знатный скряга, - что у нас тут богадельня что ли?
Райка сама себе сшила платье из куска белого ситца с маленькими розовыми цветочками по полю, туфли подружки Тамарки одела, беленькие, на каблучках. Нарвала цветы в палисаднике и пошла к сельсовету пешочком с матерью и отцом по пыльной дороге. Там их ждали родственники Петра, без машин, и он сам при параде.
Расписались тихо, без шума, стали жить с родителями Петра, в добротном доме. Свекровь была ничего, хорошей женщиной, доброй и понимающей. Раиску жалела, старалась много работы брать на себя, а вот свекор, буйствовал. Все ему было не так. И работает мало, много спит, много ест. В рот заглядывал , когда она за лишним кусочком хлеба тянула руку, иногда даже за стол не садилась, выпьет кружку молока и на работу бежит.
Плакала, подружкам потихоньку рассказывала о своей жизни, да что толку. Жалеть то жалели, а сделать ничего не могли. Да и чем помогут они. Мать с отцом и те, только вздыхали, теперь она мужнина жена.
- Терпи дочка,- говорили они, - сама мужа себе выбирала, может все успокоится со временем.
Раиса терпела из последних сил. Работала много, некогда было подумать о себе.
А Петр становился все прижимистее. На октябрьские праздники в город поехал, хотела себе обновок заказать, а он и слушать не стал.
- Перед кем тебе наряжаться? Ты мне и так нравишься. Сама видишь: ни на кого не смотрю, только ты у меня и есть.
Пришлось ей ходить на работу в старом овчинном тулупчике, давно отжившем свой век. Одно радовало – тепло в нем, но так стыдно. А дома, что – телогрейка, да калоши, юбка старенькая и кофточка латаная, перелатанная. Все одно: никто не видит.
Хуже стало, когда Раиса потеряла своего ребенка. Дни стояли жаркие, сенокосные. Воронины тоже косили сено с самого утра, пока трава мягче, а в полдень сели обедать. Достали хлеба, яиц, да две бутылки молока. На все про все отец отвел полчаса.
- Хватит сидеть, айда работать. – поднялся он с земли и уже схватил свою косу, - Еще часика два помашем, да и домой.
Только наладили косы, как Раиса схватилась за небольшой совсем живот, побледнела и присела на траву.
- Что опять у вас приключилось! – закричал свекор,- ну бабы, ни какого толка от них нету, то понос, то золотуха, едрит вашу мать. – И продолжил косить.
Петр же испугался, подхватил жену на руки, положил в телегу и повез к фельдшеру. Увы, беременность спасти не удалось, а те осложнения, которые явились следствием тяжелого труда не давали возможности забеременеть снова. Надо было долго лечиться. А денег жалко! Ох как жалко! Петр решил, что обойдутся без деток, на них столько всего нужно, одни проблемы. А мы для себя поживем.
Он откладывал каждую копеечку в кубышку, прятал ее в дальнем углу, подальше от посторонних глаз, а тут еще мать заболела. Слегла. Лежит, вздыхает да охает, работать не может. Опять лишние расходы. Отец тоже серчал, за полгода мать сгорела, да и долго ли протянешь без лекарств. А потом и отец ушел вслед за матерью, удар хватил. Люди судачили во дворе и плевались в сторону:
- Скряга, жмот. Жалко было для Степановны лекарство купить, так поделом ему теперь. И сам там оказался. Сквалыга старый.
- Да уж, такого жадного хозяина у нас еще в деревне не было. Зимой снега не выпросишь. Даже нового белья себе не приготовил. Гроб и тот не оббил материей. Тоже зажали. – говорили соседи вполголоса.
После кладбища все разошлись по домам, даже стола не накрыли.
Оставшись полноправным хозяином в доме, Петр Иванович прибрал к рукам все нажитые деньги отца, положил их к своим в сундучок. Ему нравилось держать купюры в руках, перебирать, раскладывать по стопочкам, он прислушивался к их шуршанию, как к пленительной музыке. Как только слышал в комнате шаги жены, прятал все обратно в тайник.
- Петруша, может нам шторы обновить в комнате, да шкаф купить, смотри старый то уж совсем скоро развалится, да и зеркало на нем все ржой пошло, лопнуло вон сбоку. – сказала жена, перебирая вещи свекрови.
- Ты, чего удумала? Зачем он нам, и этот простоит - сто лет еще. Он же дубовый, крепкий.
- Смотри, я тут юбки да кофты маманины отложила, отдам, пожалуй бабе Ире, она рада будет.
- Неча добро разбазаривать. – Он забрал стопку и положил ее обратно в шкаф. - Нам то никто не даст. Перешей, вот и будут тебе обновы.
- Так они ношеные, Петя.
- А кто знать то будет, - отвечал муженек.- на них же не написано.
Раиса смотрела на мужа обиженными, непонимающими глазами. Если не хочет юбку новую ей купить, чего уж о ребенке мечтать. Оставалось молча страдать. Она с сожалением вспоминала его поведение до свадьбы. Как она не усмотрела в нем этой жадности. Правду говорят: любовь слепа.
А дальше больше: Петр стал прятать в буфете сахар и мед, приходилось пить чай с конфетой или пряником, потом чай стали заваривать из листьев малины и смородины, добавляя душицу и мяту, что в большом разнообразии и достатке росли на местном лугу. Бери сколь душе угодно и денег платить не надо.
- Это для здоровья полезно, - часто повторял он.
У жены заканчивалось терпение и неизвестно чем бы все закончилось, если бы она однажды не упала с лестницы, ведущей на сеновал. Старая сгнившая перекладина, в самом верху хрустнула под ее ногой и она камнем свалилась на землю, неудачно ударившись головой. Когда Петр приехал с поля она была уже холодной. Прибежали сердобольные соседки, перепуганная Тамарка, помогли достойно отправить в последний путь свою подругу и замечательную женщину, погоревали, поохали и разошлись.
Петр перебирал руками выгоревшие от старости шторки, смотрел в окно и думал, как же начать знакомство с незнакомкой. Уж больно она ему в душу запала. Решил при встрече пригласить ее в кино, даже открыл заветную кубышку и достал оттуда пару банкнот . За неделю узнал, что его пассия приехала из города после, работает учительницей в местной школе и имеет девочку пяти лет. Это его напрягало, но подумав, он все же решился испытать свое счастье.
Петр зря время не терял, в субботу с утра просматривал соседнее подворье и улучив момент, когда Семеновна, ушла в магазин, он уверенным галопом сбегал к ее цветущему палисаднику и срезал три самых красивых фиолетовых гладиолуса.
Прикупив еще коробочку конфет и маленькую куклу он двинулся вечером в гости к Нине.
Бедная женщина, увидев цветы и конфеты обомлела, но пригласила гостя в дом. Ее дочка была рада кукле, сидела на диванчике у телевизора и играла с ней в дочки-матери. А Петр сидел за столом, который наполнялся припасами. Он делал вид, что очень рад знакомству, изо всех сил поддерживал незамысловатую беседу, но поужинав плотно свежим борщом и картошкой с жареной курочкой, разомлел. Откинулся на спинку стула и стал расспрашивать Нину о ее планах на жизнь. Узнав, что она не собирается уезжать в город, а дом ей достался по наследству от тетки, стал прикидывать в уме свою прямую выгоду, за сколько можно продать домишко.
Нина спокойно рассказывала о себе, о бывшем муже, о школе и учениках, а Петр все шарил глазками по углам и производил в уме сложные математические расчеты. Под монотонную речь женщины в его голове стройным потоком плыли такие чарующие душу цифры, складывающиеся в весьма ощутимые суммы, бальзамом льющиеся на душу.
- Вы простите нас Петр Иванович, Настеньке пора ложится спать и мне тоже. Завтра первый урок в восемь утра начинается. – Дав понять гостю, что пора уходить она выпроводила его за дверь.
Уже за дверью он крикнул ей, что завтра хочет пригласить ее на сеанс в местный клуб. И получив утвердительный ответ, двинулся к дому.
На следующий день он специально зашел в магазин и делал вид, что выбирает товар, а на самом деле смотрел в окно и ждал появления Нины. Он, как бы случайно столкнулся с ней снова в дверях, прося прощения, отступил пропуская ее во внутрь. Бабы быстро заметили поползновения бобыля и предупредили учительницу о последствиях, в красках описав ей жизнь его первой жены. Она открыв рот слушала женщин, наперебой рассказывающих ужастики быта скряги и еще больше изумлялась. Она прикрывала рот ладошкой и качала головой. Он дождался ее у магазина, взял сумки и проводил до дома. Нина Дмитриевна, попросила его подождать ее у клуба, а сама приоделась в красивое шифоновое платье, накрасилась, отвела дочку поиграть к соседке и пошла, улыбаясь в кино.
Весь сеанс он безотрывно смотрел на нее, окрыленный своей победой, потирал руки, от скорой выгоды. Все удивлялись, увидев рядом с Петром учительницу, особенно Тамарка. Она подмигнула Нине и отвела ее в сторону.
- Ты не понимаешь, с кем связалась. У тебя же дочка, подумай о ней. Он как был скрягой, так и останется. Горбатого только могила может исправить.
- Ничего Тамара, я справлюсь.- ответила Нина и удалилась с Петром под удивленные взгляды селян.
Пройдясь по темным деревенским улицам, освещенным лишь слабым светом из окон, да звездами на небе, они вели тихую неторопливую беседу, рассматривая яркие звезды дошли до дома Петра. Жалкое зрелище предстало перед женщиной . Переступив порог она удивленно лицезрела комнату: все серое, унылое, старое окружало ее, наваливаясь своим весом, тяжелой энергетикой затхлости и смерти. Половицы скрипели. Хотя полы были вымыты, но кругом явственно проступали следы одинокой холостяцкой жизни и небывалой бедности.
Она прошла к стулу, который заскрипел под ней и сама начала разговор.
- Петр Иванович, я смотрю жилье ваше требует самого экстренного ремонта. Тут немедленно нужно выбросить все. Я не намерена жить в таком старье. Начнем со штор, - она подошла к окну, открыла створки и дернула за занавеску, она с треском разорвалась пополам.
- Что вы делаете, - он вскочил со стула, подбежал к окну и схватив тряпки с сожалением их разглядывал.
- Вот видите, она же просто сопрела, ее место в костре, а этот ковер, смотрите, он же весь молью побит, его туда же. Тем более такие ковры давно не в моде. Петр Иванович, я женщина городская, мне эти ваши бабушкины интерьеры не нужны. Если вы собираетесь на мне жениться, будьте добры сделать ремонт, обустроить жилище по последней моде. А еще лучше построить новый дом, лучше двухэтажный с балконом, чтобы по утрам на свежем воздухе чай пить и на реку смотреть! Да, пожалуй это будет лучший вариант. Мы купим новую мебель, - она встала в мечтательную позу, - красивый диван, комод, шифоньер, самую красивую посуду, я люблю белые сервизы с золотым ободочком, на белоснежной скатерти , и стол посреди комнаты под хрустальной люстрой! Вы представляете, как красиво будет! Все обзавидуются.
Петр Иванович, представлял себе все эти предметы и траты, и суммы столбиком прокручивались у него в голове с молниеносной быстротой, от такой наглости этой городской стервы, у него даже голос пропал.
- А мне , - продолжила она, - надо срочно заменить весь гардероб. Перво наперво купить шубу. И обязательно белые сапоги, на каблуках, а то у меня на старых каблук скоро сломается. Ну и дочке, конечно игрушки разные и комната своя потребуется…
-Кхе- кхе. Чего? Шубу? – он прокашлялся и краснея от негодования закричал во все горло:
- Кто ты такая, чтобы я тебе шубы покупал? Ишь ты, деньги она мои тратить решила. Шторы мои не нравятся? Иди свои меняй, коли охота, а я и с этими проживу. Дом ей видите ли не такой! Да я в моем доме еще сто лет проживу. Да я…
Нина Дмитриевна уже не слушала его, она смеясь выбежала за калитку, где уже столпилась куча любопытных. Тамарка смотрела на Нину с почтением. Они все слышали громкий разговор в открытое окно и ждали момента, когда можно будет смеяться от души.
- А ты молодец! Честно, я думала, ты решила замуж за него пойти. Думала- ну сумасшедшая баба. А ты, ты, - она заливалась от смеха, - посмеялась, его вокруг пальца обвела. Ну дела! Поделом тебе скряга. За подружку мою! Отомстила.
Петр был сильно расстроен, он совершенно не понимал почему все люди смеются над ним, он искренно думал о правильности и безупречности своего поведения. Ему было исключительно жаль денег, потраченных впустую на коробку конфет и куклу для маленького ребенка, а еще шторка, разорванная надвое, терзала его раненую душу. Он прикладывал ее к окну в надежде поправить положение, а потом аккуратно сложив, решил использовать , для смахивания крошек со стола..
Полгода он был мишенью для насмешек и пересудов всех односельчан, включая детей. Часто он слышал в спину одно единственное слово: «ЖМОТ», до тех пор, пока не наступила реформа девяносто первого года. Это был удар ниже пояса. Все его деньги, все, оказались одной большой кучей ненужных цветных бумажек. Вся его жизнь, жизнь матери, жены, отца и даже нерожденного ребенка, была заключена в этих толстых пачках, аккуратненько сложенных в заветном сундучке. Он достал их из своего заветного места и по одной бросал в раскрытое жерло печи, подолгу рассматривая разноцветную игру пламени. Огонь аппетитно пожирал их друг за другом, оставляя кучки тлеющего пепла, и просил: еще давай, еще. Это горели платья, игрушки, посуда и вещи для ребенка, машина, материны лекарства, продукты и радость, счастье и развлечения, печь быстро сожрала все без остатка, все, чего лишил он себя и свою семью.
Внутри тоже полыхал огонь, ненависти, зависти, стяжательства. А в глазах уже вспыхивали новые искорки зарождающегося решения: копить новые средства. Жмот оставался верен себе даже сейчас.