Прохор Степанович Фирулин, управляющий Калиновского отделения совхоза имени Октября, по натуре был человеком незлобивым и не скандальным, и потому очень переживал каждодневные ссоры с бригадиром Кочкиным.
Каждое утро в конторе начиналось с шума и гама. И то бригадиру не так, и это не этак. Управляющему впору было бежать от занудливого подчиненного, но бежать было некуда – приходилось убеждать.
Фирулин ещё дома давал себе слово, что сегодня он даже слушать того не будет. Придя в контору, управляющий сел за стол. Его крепкая фигура изображала мир и любовь ко всему живому. Приходили бригадиры, звеньевые – получали наряды.
Появление неуклюжего Кочкина было сродни тайфуну. Руки его болтались каждая сама по себе. Полы фуфайки развевались, как первомайские флаги. Потому полевод сметал на своем пути всё, что попадалось. Техничка тётя Маша к его приходу прятала тряпки и ведра в подсобку, убирала лишние стулья. Бухгалтер Софья Павловна накрывала своей широкой фигурой кипы бумаг на столе. И все-таки находились в конторе бумаги, коробки, железки, которые Кочкин умудрялся свергнуть на пол.
Вот и сегодня изогнутая вопросом фигура бригадира мелькнула под окном. Через мгновение он появился на пороге. По бегающим глазам было видно, что ругачка будет отменная. Бригадиры и звеньевые под разными предлогами быстро улетучились – у всех обнаружились срочные дела.
Управляющий тоже хотел улизнуть, но не тут-то было. Разговор был крутым. Деревенский механик Порошкин второй день был в запое, и Кочкин требовал его уволить.
Уволить-то было просто, а вот заменить не кем. Этот Порошкин носил кличку Левша. Он из любой железки мог сделать механизм. У него работало даже то, что должно было быть списанным еще двадцать лет назад.
И вот, вдрызг разругавшись с этой канальей Кочкиным, Прохор Степанович еле до дому дотащился. Садясь на табуретку, почувствовал, что обмирает: ноги похолодели, а в груди стало пусто. Ударило в голову…
– Любаня... – прохрипел Прохор и замертво повалился на пол.
Пришёл мужик в себя, а шевельнуться не может. Окоченел весь. Хотел крикнуть, но не смог: язык не ворочался, и глаза не открывались. Успокоился маленько, стал соображать, что же это с ним приключилось. Слышит, в доме суета, Любка, жена его, воет, как над покойником.
«То ли помер кто?» – подумал Прохор.
Какие-то жёсткие пальцы стали его раздевать и мыть, как в бане.
«Э, Прохор, – дошло до мужика. – Да ведь это ты помер. Это тебя обмывают, чтобы в гроб положить. Ишь, жена-то как кричит, надрывается…».....