Когда моему сыну было 2 или 3 года он был все еще очень крикливым. А я все еще в полубессознательном состоянии: мозг поддерживал только самые жизненно важные функции, остальное все было как в тумане. Плохо помню эту часть своей жизни. А может, просто помнить свою беспомощность не очень хочется. Не знаю. Мой телефон как-то взял и уничтожил половину фотографий сына того периода. Может, помогал. Кто эту технику знает. Но некоторые моменты остались в памяти.
Муж стоит в очереди в столовой. Я хожу за ребенком и наблюдаю, как он двигает стулья. Стулья такие советские, с железными ножками, а полы с плиткой. Каждый раз раздается скрежет. Но я его почти не замечаю. Скрежет лучше и тише детского крика.
- Купите ребенку игрушку, - раздается суровый женский голос. Понимаю глаза на продавщицу. Ухоженная девушка лет 30 смотрит на меня в упор. - Я ничего не слышу.
Забираю ребенка, выхожу на улицу. Мне все равно. Я бы купила ему любую игрушку, если она волшебным образом его успокоила. Но пока могу купить только себе валерьянки. Пользы от нее больше.
Лето. Оптина Пустынь. Сижу на бордюре. Рядом скачет мой ребенок. Ему года три. Он что-то делает, я вяло пытаюсь его остановить. Но вставать сил нет. И я сижу, подперев голову рукой.
- Кто кого смиряет. Мама сына или сын маму. - Роняет пробегающий мимо монах.
«Сын маму», - ухмыляюсь про себя: «а, ну, тогда все понятно».
И смешно, и грустно.
Время идет. Ушли в прошлое истерики. На смену пришли бесконечные разговоры, дебаты и споры на тему, почему невозможно домашнее задание выполнить сейчас или убрать раскиданные вещи. Когда-то и это пройдет. И останется вспоминать, какой сын был милый пухленький мальчик. И как хорошо бы вернуть то время.
